Судьбы в ХХ веке::Семья при Советской власти::Воспоминания Калмыковой

VII ВСЕРОССИЙСКИЙ КОНКУРС ИСТОРИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ РАБОТ СТАРШЕКЛАССНИКОВ «ЧЕЛОВЕК В ИСТОРИИ. РОССИЯ – ХХ ВЕК»

Воспоминания Пелагеи Ильиничны Калмыковой

Автор: Крестина Екатерина, ученица средней школы № 65 г. Пензы

Руководитель Кораблина Вера Вениаминовна, учитель истории.

2006

Работа написана по материалам, собранным и предоставленным Алемайкиной Валентиной Дмитриевной, учителем русского языка и литературы, собирателем мордовского языка, истории и фольклора.

  1. Даже путь в десять тысяч шагов начинается с первого шага.

Каждый вправе выбирать свой путь. В жизни каждого человека наступает такой момент, когда он должен решить, по какой же дороге он пойдёт. И в моей жизни наступил такой момент – я определилась с будущей профессией. Раньше я так или иначе связывала ее с историей. С гуманитарными науками, Мне очень нравилось заниматься ими, учавствовать в работе нашего исторического клуба «Камелот», писать исследования. Я чувствовала себя в этой среде как "рыба в воде". Но затем всё несколько изменилось – решила стать врачом. Начала готовить себя к этому, и чтобы полноценно заниматься, нужно было выбрать что-то одно.

Я выключилась из исторической работы. Это был очень трудный шаг, так как меня очень многое с ней связывало. Прошёл достаточно большой промежуток времени. Я нисколько не пожалела, что выбрала профессию врача. Но стало чего-то в жизни не хватать. Я стала чувствовать какую-то пустоту, пробел. Я пыталась разобраться в себе. А однажды, перебирая в столе, наткнулась на работы, написанные мною ранее. Села и перечитала их, вновь всё пережив вместе с героями. Моя гражданская совесть, разбуженная моими прежними работами на конкурс «Мемориал», проснулась, и я решила вновь начать работу. А тут подвернулся случай. Мой руководитель предложил написать работу, и я столкнулась с такой судьбой, мимо которой не смогла пройти.

Ранее, участвуя в мероприятиях пензенского отделения общества "Мемориал", я общалась с его руководителем, Алфертьевой Татьяной Яковлевной, другими его членами. С одним из таких интересных, самобытных людей, Валентиной Дмитриевной Алемайкиной, я как-то разговорилась, и она рассказала мне о судьбе одной женщины, Калмыковой Пелагеи Ильиничны, история которой тесно связана со всем 20 веком.

Всё, что я узнала, так тронуло мою душу, что я ещё раз встретилась с Валентиной Дмитриевной, и она передала мне часть материалов, которые я и использовала в дальнейшей работе. Я так поразилась тому, как бережно относились героини моего будущего исследования к истории своей семьи, рассказывали о каждом ее члене, что захотелось сразу же приступить к работе, чтобы сохранить правду о нашей истории в назидание тем, кто её уничтожает. И еще задумалась о написании своей родословной, стало досадно, почему же у меня такого нет, разве нечего вспомнить моим родным о своей жизни? Думаю, найдется, о чем вспомнить, ведь для меня это очень важно теперь, это мой долг, я это чувствую.

 

  1. II. Судьбы ведут тех, кто хочет, и влачат тех, кто не хочет.

 

1. Строительство "светлого будущего". Женотделы в судьбе Пелагеи Калмыковой.

 

Судьба женщины, о которой я расскажу, словно состоит из отдельных звеньев огромной цепи истории 20 века, чудовищной, жестокой, нашей истории.

Судьба России после революции и судьба людей, родиной которых она быда, была сильно изуродована теми страшными временами. Я расскажу о работе моей героини, Калмыковой Пелагеи Ильиничны, среди женщин в период существования Женотделов с 1921 года. Калмыкова Пелагея Ильинична родилась в бедной мордовской семье, в селе Мордовская Норка Петровского уезда Саратовской губернии, 28 сентября 1897 года.

После революции жила и работала она в селе Верхнем Кушуме Саратовской губернии. Пелагея Ильинична была учительницей начальной школы в хуторе Ново-Николаевском, а летом работала библиотекарем в Верхне-Кушумской волостной библиотеке. Впервые она узнала о существовании женотделов на уездной партконференции в городе Дергачах Саратовскей губернии. Это было в 1921 году.

Обстановка в стране была очень тяжелой. В 1920 году был неурожай по всей степной части левобережья Волги, куда входил и вновь организованный уездный город Дергачи. В 1921 году по всему уезду хлеб-зерно поступал и распоряжение комитетов бедноты. В условиях мирной жизни можно было бы избежать голода, экономно распределяя среди населения хлеб, но время это было далеко не мирное. Все ожесточеннее становилась классовая борьба на левобережье Волги. В 1920-192l гг. в этих местах гуляли банды. Особенно свирепой и многочисленной была «Группа народной воли» под предводительством Серова и Далматова.

Все труднее стало беречь хлеб. Бандиты совершали налеты на совхозы, убивали их руководителей, коммунистов и беспартийных, жгли зерно, постройки. Придумывали изощренные пытки. Они вспарывали животы коммунаров, насыпали туда зерно, жестоко истязали свои жертвы. По словам Пелагеи Ильиничны, при одном воспоминании об увиденном, теперь, через десятки лет, кровь холодеет в жилах.

По всему левопобережью Волги истощенные люди умирали от эпидемических болезней: испанки (так тогда называлась разновидность гриппа), сыпного и брюшного тифа, холеры.

Осенью Пелагею взяли на работу в Дергачевский Уком, где был впервые организован Женотдел. Вместо заведующей отделом был тогда ответственный секретарь по работе среди женщин. На эту должность её и назначили, а три девушки с курсов при институте Красной профессуры и одна выдвиженка – стали инструкторами по работе среди женщин.

Перед работниками женотдела была поставлена главная задача – организация борьбы с голодом. На митингах призывали женщин бороться со спекуляцией, с мешочничеством, выявлять действительно голодающих для оказания им помощи через Комитеты бедноты.

Что тогда представлял из себя уездный город Дергачи? Огромное торговое село по большей части из глиняных построек. Окружено это село было степью и оврагами. Безводное село. Редко, где были у домов колодцы, питьевую воду возили в бочках. На десятки верст вокруг города не встретишь жилья. Унылый был этот уездный город, тоскливый и страшный. На дорогах валялись дохлые верблюды, лошади, трупы людей. Зимой город достиг наивысшей точки. Начали появляться случаи людоедства.

Рано утром и по вечерам стало опасно ходить по улицам. Идущих в одиночку людей ловили арканами и убивали. Участились случаи торговли людским мясом на рынке. Работники женотдела жили на частных квартирах, в частности, моя героиня и инструктор Нюра Крюкова, жили почти на окраине города у старика со старухой. Вот что вспоминает об этом Пелагея Ильинична: «Рядом с нашим домом жили тоже старик со старухой и внучком. Внук их часто встречался нам на улице с собакой. Потом мы перестали их встречать.

Однажды в Укоме нас с Нюрой потрясла страшная весть: наш сосед дед Григорий (фамилию не помню) вместе со своей старухой зарезали и съели собаку, затем мальчика, а потом старик зарезал свою старуху, разделал мясо в кадушку и вот предстает перед судом, на котором нам пришлось быть. И мы, все работники уездных организаций, были на суде, перед которым предстал Григорий, огромного роста, упитанный, с благообразным видом. Его обвиняли в том, что он все это преступление совершал, чтобы торговать человеческим мясом. И этот страшный старик вытащил из кадушки кусок мяса и стал есть в доказательство того, что мясо он заготовил не для торговли. Мы закричали от ужаса, многие лишились чувств, в том числе и я. Нас вынесли из зала суда. Больше я ничего не помню.»

В холодные зимние дни на улицах города можно было встретить распухших от голода людей, падающих в сугробы. Перед женотделом встала задача организации детских столовых, где скудными пайками можно было бы кормить детей. Тем временем в нашу страну стали поступать эшелоны с продуктами, присланными для голодающих английскими и американскими рабочими, комитетами А. Р. А. В Дергачи тоже прибыл американский эшелон.

Благодаря самоотверженной работе делегаток, были спасены от голодной смерти сотни детей. Сами же работники находились не в лучшем положении - тоже голодали. На скудное жалованье мало что можно было купить. Чаще, вместо жалованья на месяц давали «паек», которым Пелагея с Нюрой Крюковой делились с хозяевами, так как платить им за квартиру больше было нечем.

Все большее и большее число людей было охвачено голодом, отчаянием, они превращались в звероподобных существ. Появилось много трупоедов.

Помощь голодающим поступала не регулярно. Транспорт работал плохо. Зима была холодная и вьюжная, а у истощенных людей не хватало сил для очистки железной дороги. Когда застревал где-то на дороге поезд с продовольствием, то коммунисты, комсомольцы и делегатки, вооруженные лопатами, ломами и еще чем попало, шагали десятки километров для очистки дороги. Мурашки по спине ...но, тем не менее, эти годы являлись самыми дорогими воспоминаниями Пелагеи Ильиничны, она говорит о неистребимом оптимизме, кристальной духовной чистоте молодежи, мечтах о коммунизме.

« Мы воспринимали тогда все ужасы голодовки, бандитские налеты, кулацко-эсеровские восстания, контрреволюцию, как временную досадную помеху на пути к коммунизму и мировой революции. Ни одного случая неверия в свои силы, уныния, трусости не могу припомнить. Мы верили, что именно нам выпало счастье построить коммунизм и совершить мировую революцию.Молодежь двадцатых годов являлась чудесным твердым сплавом из самых лучших элементов человеческого существа. Она бесстрашно боролась под руководством Партии с превосходящими черными силами врагов - и ПОБЕДИЛА.

Много наших товарищей погибло за дело революции. Помню один из многих кошмарных дней.

Целый день мы, работники женотдела и комсомольцы во главе с товарищем Киш, заведующим орготделом Укома и молодым врачом, коммунистом тов. Русаковым (кажется, такова была его фамилия), провели в двух тогда специально организованных, на манер больниц, домах, куда помещали трупоедов. Проверили, как их кормят, каково их самочувствие. Оттуда, пробравшись с трудом по сугробам а помещение Укома и Исполкома, мы занялись подготовкой к партконференции, на которой должны были отчитываться пятеро коммунистов, уехавших несколько дней тому назад по выбору делегатов коммунистов и комсомольцев села Красная Речка.

Было холодно. В зале заседаний горели керосиновые лампы и самодельные коптилки, а Краснореченцы и наши товарищи, в числе которых был наш общий любимец комсомолец Иванов, все не являлись. Нас вызвали в зал, секретарь Укома Городецкий предложил открыть конференцию. У нас было какое-то недоброе предчувствие. Вдруг вбежал дежурный, передал записку Городецкому, тот побледнел, прочитав записку, и заторопился к выходу. Мы все поспешили за ним. За воротами перед нами предстало жуткое зрелище. Привязанные к столбам забора, неистово ревели верблюды, заряженные в одинокие брички, на каждой из которых стоял гроб с изрубленными на куски нашими товарищами. В записке было написано: «Принимайте ваших уполномоченных, а выбранных ими делегатов мы командировали на тот свет».

Бережно перенесли мы тела погибших товарищей в зал, где провели траурный митинг вместо конференции. Тела были настолько изуродованы, что узнать погибших не могли даже родные. Утром, на их похороны собрались почти все горожане".

Дело шло к весне 1922 года. В Саратове наладилось хлебопечение и продажа хлеба. В Дергачах ликвидировано было самое страшное – людоедство и трупоедство. Стали приезжать из более благополучных губерний, вывозили голодающих и осиротевших детей.

Затем моя героиня была отправлена в Саратов для поправки здоровья. Там она стала ответственным редактором губернской Мордовской газеты «Якстере Сокеця».

Так прервался период работы в женотделе, хотя работа среди женщин так и осталась за Пелагеей Ильиничной вплоть до ликвидации женотделов и, пожалуй, можно сказать, на всю жизнь, на какой бы работе она ни была.

Во время работы в Саратовском Губкоме РКП(б) приходилось ездить в командировки по мордовским волостям. С весны 1922 года по сентябрь 1923 года Пелагея Ильинична оказала помощь Губженотделу и Совнацмену при ГубОНО по выявлению детей, оставшихся сиротами после смерти их родителей. В поездках по Барановской волости по мордовским и татарским селам, во время пребывания в Даниловке, Старом Славнике Петровского уезда, Калмыкова П.И. присматривалась к жизни и работе мордовских и татарских женщин. Какими отсталыми, бесправными, некультурными они были. Непосильный домашний и полевой труд раньше времени старил их. Домострой превращал их в рабынь своих мужей. « Я очень любила мордовских женщин. Так много хотелось сделать для них. Я решила написать по родном языке – эрьзя – брошюру о правах, предоставленных женщине Советской властью.»

Осенью 1923 года Саратовский Губком командировал Пелагею на учебу в Москву, в Свердловский университет. Группу в 30 человек, опаздавших к началу учебы, отправили в Ленинградский Комуниверситет, где занятия начинались на 2 месяца позднее.

В этом Комвузе она училась 3 года, окончив его, получила назначение на должность пропагандиста пропгруппы ЦК ВКП(б), и когда предоставился выбор – куда ехать в каникулы на практику, без колебания выбрала Саратовский Губженотдел.

В 1925 году Пелагея Ильинична ездила на практику в Пензенский Губженотдел. Мне пришлось поездить по самым трудным районам: Торбеевскому, Бедно-Демьяновскому (тогда – Спасский), где по воспоминаниям моей героини , шла страшная борьба с бандитами , в центре которой оказалась и она сама.

Долго еще неспокойно было работать в селах. Не на жизнь, а на смерть шла борьба кулачества, эсеров и всяких других "врагов" с молодой властью.

Вернувшись в Комвуз, Пелагея начала писать на мордовском языке брошюру «Кода Советской властесь вансты авань праватнень». Она вышла из печати в 1927 году, правда, небольшая тиражом – всего только в 3.000 экземпляров. В ней доступной форме, на множестве примеров ябыли изложены советские законы о правах трудящихся женщин, об охране материнства и младенчества, об участии женщин в социалистическом строительстве и в управлении государством.

 

2. Все начинается с семьи.

 

Узнавая всё больше и больше о жизни Калмыковой Пелагеи Ильиничны, я дивилась этому человеку. Откуда столько мужества, силы воли, характера? Моему удивлению не было конца, когда я узнавала о её мировоззрении. Меня одолевали мысли, почему у неё так, а у меня, например, по другому? Несомненно, мы живём в различные времена. Но это не главная из причин. Ведь были же и такие, которые не соглашались с мыслями моей героини. Так в чём же дело? Может быть в воспитании? Я захотела как можно больше узнать о семье Пелагеи Ильиничны, о той среде, в которой она воспитывалась. И вот что я узнала.

Отец Калмыковой П.И., Илья Федотович, родился в Мордовской Норке Саратовской губернии. В семье было 4 брата. Один из братьев – Илья – служил в армии много лет и вернулся, по понятиям мордовским, старым человеком. Сразу возникает вопрос, почему фамилия дочери и отца различны. Всё очень просто. Было 4 брата Федотовых, и полдеревни с этой фамилией. И понять, какой именно Федотов, было сложно. Поэтому, когда Илья с семьей стал ездить в калмыцкие степи, всю семью стали называть Федотовы-Калмыковы. Потом первоначальная фамилия Федотовы как-то отпала, осталась – Калмыковы. Так часто было в деревнях.

В это время младшие сыновья женились, делились, и Илье почти ничего не досталось: земли было очень мало. Как в мордовских деревнях часто практиковалось, он украл себе невесту из Чиндяса ( соседнего села ) - красивую, голубоглазую блондинку, Агрипину Сидорову, такую же бедную, как и он. А украл потому, что в бедных мордовских семьях жених и невеста знали, что родители не смогут им сделать свадьбу, а без свадьбы не отдадут замуж.

Первым родился им на радость сын, и семье дали два надела, а от земельного надела зависела жизнь. Но дальше пошли сплошь девочки.

Жить семье было не на что. Из разных деревень в тяжелые времена мужики уезжали на заработки в дальние места. Тогда и стал ездить Илья Федотов из Норки в Астраханскую губернию, где в калмыцких степях и зарабатывал на жизнь - нанимался объездчиком. Летом, как правило, ездили в калмыцкие степи всей семьёй, а на зиму приезжали в Мордовскую Норку. Семья увеличивалась, родилось 14 детей, но четверо рано умерли. Когда Калмыковы с младшими ребятишками в очередной раз приехали в калмыцкие степи, они усыновили еще четверых, оставшихся без родителей детишек и привезли их в Мордовскую Норку. В результате в семье опять стало 14 детей.

Когда еще Илья Федотович служил в армии, его, как и других рекрутов, обучали русскому языку. Освоив азы грамоты, он решил учить детей во что бы то ни стало, дать им образование. Еще перед свадьбой Илья Федотович сказал своей будущей жене: «Как бы беден я ни был, я буду стараться обучить детей грамоте». А тут помог случай...

Дмитрий Иванович Менделеев ехал в село Аряш Саратовской губернии - к своей дочери, которая родила ему внука. Путь пролегал через Пензенскую губернию. Началась метель. Возница сбился с дороги и, увидев внизу огоньки селения, завернул в него. Это оказалась Мордовская Норка.

Постучались в крайний дом, попросились переночевать. Встретили путников приветливо, как принято в крестьянских семьях. Ночных нежданных гостей напоили чаем, уложили на лавки спать. Дмитрия Ивановича удивило, что дети сидели за столом и читали Библию. Маленькие ребятишки из глухого мордовского села – грамотные, – это было необычным явлением.

А утром Дмитрий Иванович рассказал, куда и к кому он едет, а затем сказал, что он, как человек верующий, считает, что Бог помог ему спастись в такую метель, и он хочет сделать богоугодное дело. Дмитрий Иванович спросил хозяина дома – Илью Федотова , не хотят ли его дети учиться, на что он конечно же ответил, что очень хотят, да не по средствам и негде. И Дмитрий Иванович пообещал помочь Илье Федотовичу выучить детей. Осенью из Аряша к Калмыковым прибыл человек на телеге с запиской от помещика Трирогова и забрал троих детей в пансионат. Трирогов Владимир Григорьевич был свекром дочери Менделеева, в его-то имение, в Аряш, и ехал Дмитрий Иванович, когда случайно оказался у Калмыковых. Был Трирогов человеком большой культуры. Его жена Наталья Алексеевна (дочь известного лингвиста А. А. Шахматова), построила в Аряше сельскую школу-пансионат, где обучались мордовские и русские дети. Трирогов организовывал встречи учащихся с учеными, летом учащиеся участвовали в фольклорных экспедициях по Саратовской и Пензенской губерниям, собирали материал для выставки в Париж. Трироговскую школу закончили 12 детей Калмыковых: 8 родных и 4 усыновленных, детей калмыков. Все дети учились в одной и той же школе, получили одинаковую базу, фундамент для будущей жизни. Но тем не менее, их жизни в дальнейшем были совершено непохожими.

Иван был старшим в семье. Он родился 23 августа 1881 года[1]. По совету Менделеева после окончания школы в Аряше (учился он хорошо) поступил в духовную семинарию в Пензе, где обучение его также оплачивал Д. И. Менделеев. Выпускников духовной семинарии нередко посылали к старообрядцам, чтобы убедить последних перейти в православие.

В 1899 году он женился на Феоне Мироновой, дочери крестьянина села Мордовская Норка, а в 1901 году у них родилась дочь Татьяна[2]. В 1905 гoдy Иван в закончил духовную семинарию и поехал в Саратовскую губернию. Вскоре Иван стал священником. Братья и сестры, окончившие школу позже и вступившие в партию большевиков во время гражданской войны, уговаривали Ивана отречься от сана, но он отказался наотрез. Кончилось тем, что eгo арестовали и сослали на Соловки.

Вторым ребенком в семье была старшая из дочерей - Анна. Родилась 6 декабря 1884 года[3]. Анна тоже училась в школе в Аряше, получила хорошее образование, выдержала экзамен и стала учительницей начальных классов

Ксения Ильинична тоже училась в Аряшинской школе. После ее окончания поступила на фельдшерские курсы в Саратове, но поняла, что это не ее специальность. За ней начал ухаживать младший сын Трирогова. Он сделал ей предложение. Они должны были обвенчаться, но у него начинается перитонит, и он умирает. Ксения в это время работала у Бекетова в Наумкино. Потом она закончила филологический факультет Саратовского университета (это примерно в 1926 или в 1927 году) и преподавала в Петровском педтехникуме.

Она не прерывала связи с семьей Трирогова. В его поместье Аряше в Саратовской губернии она познакомилась с Максимом Евсевьевичем Евсевьевым, великим мордовским просветителем, и участвовала в филологических экспедициях, которые он организовывал.

Ксения и в Пензенской губернии собирала фольклор мордовского народа.

Затем Евсевьев вызвал Ксению в Москву для учебы в аспирантуре, где она в свое время защитила диссертацию. В 1931 году её направили на работу в Краснослободск в педагогический техникум. Устина Ильинична тоже закончила школу в Аряше, потом пошла на фельдшерские курсы, но тоже не смогла быть медиком и поступила в Саратовский университет на исторический факультет.

После его окончания работала на рабфаке, была секретарем первичной парторганизации (член партии с 1921 г.), потом преподавала в Саранской совпартшколе. Когда рабфаки расформировали, Устина с мужем переехали в Икшу (Подмосковье), где работала директором школы и учителем.

Как и всем детям Ильи Федотовича, дверь в мир и профессию Федору открыла Аряшская школа. Но потом он увлекся медициной, поступил на фельдшерские курсы, затем в Саратовский медицинский институт, закончил его, и всю жизнь работал хирургом в Саратовской губернии, в Ульяновске, в Зарайске.

Федор был знаком с Николаем Ниловичем Бурденко. Его основные интересы были в мире медицины. Он женился на хирургической сестре. Жили в небольших селениях. Он – увлекающаяся натура – был страстным охотником. На одной из охот Федор убил волчицу и забрал домой волчат. Когда волчата подросли, они убежали в лес, где в это время была эпидемия бешенства среди зверей. Один из волчат заразился, а когда прибежал, как обычно во двор к Федору, увидел там Стасика, пятилетнего сына Федора, бросился к нему и покусал. Мальчика не смогли спасти, хотя и мать, и отец были медики: сын умер от бешенства.

Следующая родилась девочка. Родители ее очень берегли, никуда не пускали, впадая в крайность. Однажды девочка подхватила какую-то инфекцию в деревне, куда ее отпустила прогуляться няня, и так как была изнеженной, заболела и умерла.

Родился третий ребенок – Игорь. Закончил техникум, уехал в Заполярье. Потом вернулся в Зарайск. "Я его видела (я работала тогда в институте психологии, нас посылали в Зарайск на картошку). Встретила там eгo мать – тетю Зину. Это было в 60-е годы. В это время отца у Игоря уже не было" – рассказывала дочь Пелагеи.

Федора Ильича во время Великой Отечественной войны призвали в армию, где он был хирургом. Во время войны он заболел туберкулезом и умер.

Еще до войны Федор Ильич и его жена были награждены Орденом Ленина. Есть и фронтовые награды.

Николай Ильич родился 23 февраля 1900 года[4]. После начала гражданской войны Николай с другом убежал из дома, торопясь принять участие в сражениях. На Украине Николай попал в Конную армию Буденного, ведь он, так часто ездивший в детстве в Калмыцкие степи, был замечательным наездником.

Служил Николай у Пархоменко, был вроде денщика. Однажды они гнались за Махно, попали в засаду, вырвались. Теперь уже за ними гнались. В Николая бросили пику, попали ему в голову. Он упал, а остальные поскакали дальше. Это было в каком-то населенном пункте. Здесь жила девушка из дворянской семьи. Ей сообщили, что около их сада лежит какой-то парень. Она, воспитанница балетной школы Петербурга, взяла его, выходила и стала его женой.

У них было двое детей – Дима и Толя. Но из-за классовых разногласий Николай и eгo жена развелись. Впрочем, Николай никогда не забывал детей.

Со временем у него образовалась новая семья. Родились дети – Стас и Рената. И в эту семью Николай привозил на лето детей от первого брака.

Каждое лето Буденный вызывал в Подмосковье, под Одинцово, своих конников. Он до последних дней помнил Николая Ильича как мастера пикового боя.

"А я вспоминаю одну встречу: я жила у тети Стины под Москвой в Икше. В середине лета появился дядя Коля. Он был огромного роста, в бурке, в сапогах, звенели шпоры. Он приезжал с сыновьями. В Подмосковье была организована конная часть, по-моему, Доватора. У меня есть фотография, где изображены эти молодые люди".

Погиб Николай Ильич в начале войны, под Москвой.

После школы в Аряше Елена Ильинична закончила фельдшерские курсы, затем Саратовский медицинский институт. Долгое время она работала педиатром в городе Кузнецке. В 1936 году переехала в Москву и стала педиатром Бауманского района. Вышла замуж, жила с мужем Федором (тоже мордвином) в Красном Строителе — в то время окраинном микрорайоне Москвы. У них родилась дочь Дина.

Умерла Елена в 70-е годы от рака.

Павел был предпоследним ребенком в семье. В это время Ксения Ильинична была уже преподавателем, работала в Петровске. Она учила маленького Пашу, воспитывала, давала ему деньги на мелкие расходы. Такая договоренность в семье была: младших тянули Ксения с Полиной.

Их отец Илья Федотович в 1922 году в очередной раз ходил с Павлом за хлебом в Саратов и по дороге умер.. А в Мордовской Норке остались младшие дети. Отца схоронили у дороги в поле. Павел потом даже найти не мог могилу.

Поэтому Ксения и взяла к себе Павла и самого младшего брата – Александра.

Позже Павел уехал в Запорожье (Днепропетровск) учиться, хотел стать лётчиком. Его исключили из-за нелепого случая.

Тогда он поехал в Ульяновск, где работала его сестра Пелагея Ильинична, которая помогла ему поступить в летное училище. Павел закончил его, потом он был на фронте. А после войны - заведующим учебной частью летного училища Сталинграда, где прожил всю оставшуюся жизнь. Там он и умер в начале 70-х годов.

Когда подрос Алексанлр, он закончил Петровское педагогическое училище. Потом Ксения переехала в Саранск, стала преподавать в университете (к тому времени закончила аспирантуру в Москве). Там учился и он на геофаке. После окончания его послали в Темниково. Женился на студентке университета. Потом работал директором школы в Саранске и в Пензе (железнодорожная школа). Был на войне, а когда она кончилась, вернулся в Пензу, в школу. В 1954 году появился город Заречный, и Александр Ильич переехал туда, гдe тоже был директором школы. Там он и умер.

Пелагея Ильинична одиннадцатый ребенок в семье, младшая из сестер, после нее были мальчики – Павел и Александр .

В автобиографии Пелагея Ильинична Калмыкова пишет: «Родилась в октябре 1897 года в с. Мордовская Норка Мачкасской волости Петровского уезда Саратовской губернии в мордовской крестьянской семье одиннадцатым ребенком. По всем данным, отец …служил в Элисте Астраханской губернии, где я закончила начальную церковно-приходскую школу в селе Кормовом.. В 1909 году он привез нас на родину к старшим детям. К этому времени из 15 человек у него осталось 10. Причем старшие две сестры окончили сельскую двухклассную школу, выдержали экстернат на учительниц начальных классов и работали, помогая учить остальных. Больше уже отец никуда не уезжал и занимался до своей смерти (1922 год) сельским хозяйством. Моя очередь учиться во второклассной школе дошла, когда исполнилось мне 15 лет. В 1913–1917 гг училась в школе в с. Колояр Вольского уезда Саратовской губернии, но окончить не удалось. В 1917 году я держала экзамен экстерном на звание учительницы начальных классов и начала работать, чтобы помогать учиться двум младшим братьям»[5].

Теперь я почти поняла, откуда у Пелагеи такой характер. Несомненно, в этом немаловажную роль сыграла семья. Было много детей, лишений, почти нищета. Но основа, дух был сильным, все шло от родителей, они никогда не отчаивались, работали, не покладая рук, растили своих и чужих детей, учили их, верили, что все это им пригодится, верили в лучшую жизнь.

Но почему Пелагея Ильинична уважала советскую власть, так её защищала? Ответ прост, ведь именно эта власть обещала вот таким, как они сами, ту самую лучшую жизнь, и они поверили, вернее Пелагия поверила и пошла за Советами. Именно для таких как она, бедняков, возможно, это было как глоток воздуха. Конечно же, таким людям можно было задурить голову. Но ведь они так страстно желали лучшей доли. Тем более, Пелагея была грамотной, знала о лучшей жизни, поэтому быстрее в это поверила. Одной из причин, возможно, была грамотность детей Калмыкрвых. Они могли прочитать работы, написанные советскими деятелями. Ведь теория у большевиков была неплохая, умная. А у грамотных была возможность прочесть эти книги и быстрее воспринять идеи большевиков. Так я думаю, размышляю, хотя позже еще напишу об этом.

 

  1. 3. Служение отечеству продолжается...

 

По окончании Комвуза в 1926 году, при распределении студентов-выпускников, Пелагея Ильинична с мужем ( к тому времени она уже вышла замуж ) попали в пропгруппу ЦК, и нас направили в Казахстан в Семипалатинскую губернию пропагандистами. Их задачей была организация и проведение занятий в политшколах для партийного и комсомольского актива. Первый рейс был в Бель-Агач (безводная степь) Семипалатинского уезда в русском селе Камышинское осталась Пелагея, муж работал за 15 верст от .

Пелагею Ильиничну, разумеется, интересовало везде, куда бы ни забрасывала её партия, положение женщин, уровень их сознательности и готовность к борьбе за свои права.

В Бельагачевском районе в то время только, только начиналась классовая борьба. За время работы в этом районе моей героине вместе со слушателями политшколы удалось создать при всех сельских учреждениях, хозяйственных и кооперативных организациях, группы бедноты и делегатские собрания женщин, опираясь на которые и при их активном участии, организовали избу-читальню. Удалось провести перевыборы сельсовета, потребительских и сельхозкоопераций и всех других учреждений, где господствовали кулаки.

Вторую половину года Пелагея провела в алтайских горах в Большенарымском уезде Семипалатинской губернии в селе Солдатово, населенном древними кержаками. В окружении кержацких сел были казахские поселения – аилы и татарские села.

Здесь Пелагея с мужем работали на расстоянии 100 километров друг от друга. Виделись редко. Вот как об этом вспоминает Пелагея Ильинична: «Здесь я видела еще большее бесправие женщин, чем среди мордвы до революции. Обычно ямщики, зная казахский язык, что-то объясняли хозяевам, после чего меня принимали радушно. Быстро резали и разделывали барашка, накрывали столик среди юрты, рассаживались на свернутые ватные одеяла, и начиналось «угощение» и беседа. Я заранее предупреждалась ямщиками о том, как себя вести. Вареного барашка старший хозяин дома – аксакал разрезал и делил на части. Между сидящими за столом кроме меня не было ни одной женщины. Их роль состояла в том, чтобы накрыть стол, сварить и подать, потом они скромно удалялись за полог.

К концу ужина или обеда появлялись у притолоки входной двери, а те, что постарше, становились ближе к столу за спинами мужчин. Мужчины же после того, как обгрызли свой кусок кости с некоторыми остатками мяса через плечо милостиво отдавали женам или сестрам. Мне, как гостье, приходилось обгрызать самую лучшую кость, надкусанную предварительно аксакалом и переданную мне. Очень было это трудно воспринять, но такого рода признание древнего обычая гостеприимства с моей стороны помогло мне впоследствии завоевать доверие и даже дружбу простых жителей аилов, в особенности женщин.

Во время угощения я рассказывала им, кто меня послал, объясняла, из кого состоит ЦК партии, как наша Коммунистическая партия помогает батракам, беднякам, пастухам кочевых народов выйти из-под зависимости от баев казахских, от русских кулаков, от калмыцких зайсанов. Ямщик, которому на его вопросы я тоже самое рассказывала по дороге, охотно переводил мой рассказ на казахский язык, а потом с удовлетворением и удивлением заявлял: «Ты, смотри-ка, темные, претемные, а все поняли, как настоящие люди».

В подарок гостеприимным хозяевам я выкладывала все вкусные вещи, которыми снабдили меня молодые инженеры. На мой зов выходили, позванивая шолпами, девушки и робко прижимались ко мне, как бы ища защиты. Потом начинали радостно щебетать, как птички, а когда приходило время, ребятишки провожали меня и лакомились гостинцами. Мужчины крепко жали руки.

В первой остановке в аиле перед отъездом ямщик подошел ко мне и немного насмешливо сказал: «Слышь-те, спрашивают, можно к ней ездить жаловаться? Я сказал – можно, правильно я сказал?» - "Правильно", - говорю. А он опять: «Они просят адрес и как тебя звать – величать». Я по дороге во всех аилах Большенарынского уезда, попадавшихся на пути, оставляла адрес своего места жительства. Мне очень хотелось ближе познакомиться с этим приветливым и мужественным народом и обязательно сделать что-то очень хорошее.»

После приезда в Солдатово Пелагея самостоятельно устроилась, на краю села у подножия Белухи, самой высокой горы в этих местах. Ей не повезло - хозяин был ненавистником Советской власти и первым другом баев и китайцев-контрабандистов. Все это выяснилось через месяца полтора жизни в этом "средневековом царстве".

Но к этому времени Пелагея организовала политшколу партактива, познакомилась с интеллигенцией: с латышкой-агрономом, тремя учительницами, семьей избача. Вместе с партийной и комсомольской организациями они разработали план привлечения женщин-кержачек к общественной работе.

Был организован кружок самодеятельности, выпросили пустующий амбар и в течение каких-нибудь двух-трех недель силами комсомольцев и делегаток утеплили его, прорубили окна, построили сцену. Подготовили концерт, причем, сами сочинили различные злободневные инсценировки, частушки и т.д. Кулаки угрожали сжечь «дьявольское капище» и распространяли о нем самые невероятные выдумки, чтобы запугать кержачек. Со своей стороны, организаторы приняли контрмеры: ходили по домам середняков, бедноты и рассказывали о клубе.

Конечно, все это было нелегко, буквально на каждом шагу подкарауливали какие-либо кулацкие каверзы. Бывали случаи, когда перед началом спектакля исчезал самый нужный артист. Оказывается, его кто-то вызвал, только он вышел на крыльцо, его оттащили в ров и там избили до полусмерти. Вот о каком случае ввспоминает моя героиня:

« Однажды, когда мы проводили репетицию, в которой участвовала зав. библиотекой – муж и жена – комсомольцы Мещерские, жившие на квартире у семидесятилетнего кулака в отдельном флигеле, дома оставили маленького ребенка и сестру библиотекарши, 11-летнюю девочку. В их флигель вошел старик и изнасиловал девочку. Об этом нам сообщила его батрачка. Когда мы прибежали к ним домой с милиционером, девочку нашли в растерзанном, окровавленном виде. Чуть живую, мы тотчас отправили ее в больницу. Старика мы нашли в его доме на печке. Старуха в это время сжигала его окровавленное белье, чтобы не было следов. Старика арестовали. Он цинично повторял: «Христос страдал и нам велел». Это было так страшно и непонятно, что хотелось кричать от ужаса. Над ним был показательный открытый суд, где выступали общественные обвинители. На этом же суде судили и моего бывшего квартирного хозяина – контрабандиста и бандита.»

Вскоре за Пелагеей Ильиничной приехал муж и привез телеграмму ЦК с отзывом в Москву. Ее назначили преподавателем центральных курсов женских организаций мордовок и татарок.

« В Москву я увезла с собой множество добрых сердечных пожеланий и три толстых тетради – ежедневные записи, где были имена и названия мест, где пришлось побывать.»( Очень жаль, что эти тетради впоследствии затерялись.)

В Москве её радушно встретили работники женотдела ЦК. В общей сложности в Москве Пелагея проработала около 3-х летних месяцев. Тем временем ЦК ВКП(б) офрмил перевод из подгруппы ЦК ВКП(б) на женотдельскую работу в Ульяновский Губком ВКП(б) на должность инструктора по работе среди мордовок.

В Ульяновском Губкоме Пелагея работала с августа 1927 года до июля 1928 года. Вся работа проходила в командировках по мордовским уездам, наиболее густонаселенным мордвами был Ардатовский уезд, к которому и прикрепили героиню моего рассказа.

В Атяшевской, Козловской, Ромодановской, Кабаевской волостях и в городе Ардатове работали московские курсантки волженорганизаторами и инструкторами Укомов. Самым острым вопросом, который необходимо было разрешить женотделу как можно скорее – это взяться за ликвидацию неграмотности, причем, поголовной среди мордовских и татарских женщин и почти поголовно среди русских.

Необходимость в этом возникла в связи с постановкой главной задачи: выдвижением женщин на ответственную и руководящую работу. Организаторы знакомились с женщинами, намеченными для выдвижения, прикрепляли к ним добровольцев учительниц, избачей или вообще грамотных людей с тем, чтобы заниматься с ними ликвидацией их неграмотности (ликбезы были организованы позднее).

Женские делегатские собрания все больше и больше становились рычагом в строительстве социализма на селе.

Весной 1928 года обсуждался вопрос о создании Мордовского автономного округа в составе Средневолжского края.

Должен был быть подготовлен материал для представления Правительству. Материал должен был всесторонне обосновать необходимость организации мордовской автономии. Этим вопросом тогда занимались центральная мордовская газета «Якстере тещете».

Ввиду того, что Мордовской секцией ЦК ВКП(б) был представлен проект с искусственным накоплением 61 % мордвы, но не удовлетворяющий всем другим требованиям, оргкомитет Средне-Волжской области счел возможным пойти лишь на образование Мордовского Национального Округа.

16.07.1928 г. Состоялось постановление Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета по вопросу об итогах районирования Средне-Волжской области. Мордовский Округ был утвержден в составе 21 района.

21.07.1928 г. В Средне-Волжском областном бюро ЦК было подписано тов. Верстоновым (бывшим секретарем Самарского Обкома, а затем Крайкома ВКП(б)) удостоверение Пелагеи Ильиничны .удостоверение №3 116, где написано, что она направляется в распоряжение Саранской Окрпарттройки на ответственную работу по ли НИИ женотдела. Вот как вспоминает об этом Пелагея Ильинична;

« Саранск был маленьким захолустным уездным городком. На улицах было грязно, в огромных лужах купались свиньи. По деревянным узеньким тротуарам гуляли куры со своими цыплятами. Ну, точь-в-точь Миргород, описанный Гоголем.

На главной площади, рядом с Уисполкомом и Укомом было помещение старой тюрьмы, куда в царское время попадали революционеры.

В течение всего организационного периода мы, оргпарттройка, а также комсомольские, милицейские, профсоюзные, юридические, торговые работники временно жили в отведенных для нас ж/дорожных вагонах. Собрания, заседания, конференции мы проводили в ж/дорожном клубе ст. Рузаевка. На первой же партконференции нас избрали в бюро Окружкома.

Все избранные в бюро ездили на областной съезд участвовать в выборах Областных организаций.

И только по окончании всей организационной работы и окончательного утверждения гор. Саранска, в качестве главного города Округа, мы стали перебираться «на зимние квартиры» примерно ко второй половине августа 1928 года. Очень трудно было устраиваться с жильем, но в конце концов и это затруднение было преодолено.

Разместились с учреждениями и энергично принялись за работу.»

В первом пятилетнем плане первая мордовская плановая комиссия в соответствии с общей генеральной линией Партии поставили первоочередную задачу – развития промышленности на базе использования местного сырья и выращивания рабочего класса из коренного населения – мордвы.

Большая доля в этой огромной стройке падала на плечи женщин.Работа женотделов приобретала сложный и многогранный характер.

По словам Калмыковой, самым трудным разрешимым вопросом был вопрос о выдвижении женщин мордовок и татарок на ответственные и руководящие работы вследствие их неграмотности.

Трудящиеся Мордовии в результате проведения национальной политики потянулись к учебе. В большинстве сел организовались ликбезы. Большую работу по вовлечению женщин в общественную деятельность в селах провели женотделы – Пензенского, Ульяновского, Тамбовского и Нижегнородского Губкомов ВКП(б), а затем мордовского Окружкома, но этого было недостаточно, так как малограмотная женщина, попав на общественную работу, испытывала необыкновенно большие трудности.

Отдел работниц и крестьянок Мордовского Окружкома энергично взялся за поиск более эффективных средств подготовки женщин мордовок и татарок к общественной деятельности.

И тогда было решено организовать «Дом мордовки». Мыслилось это так: в течение года 100 женщин на полном государственном пансионе должны были пройти начальный курс общеобразовательного обучения по специальной программе. Женщин предполагалось подобрать на первый случай из сел, где были ликбезы.

С увлечением обсуждали возможные программы обучения технической грамоте, политграмоте, приобщению к внешней культуре, программу практических занятий. В последнюю очередь все же вспомнили о денежных средствах на содержание «Дома».

Пелагея Ильинична обратилась к тов. Полумордвинову Г. А.( секретарю Окружкрма ) и все ему изложила. Посмотрел он на неё и сказал: « Н-н-да, здорово вы все обдумали, а о главном поздно вспомнили, ведь, бюджет-то давным-давно утвержден, и никто не разрешит нам расходовать ни копейки на новые дела, придется до будущего года, а нынешний год мечты ваши оказываются нереальными».

А можно еще на год отодвинуть выполнение такой важной задачи, как выдвижение женщин? И вообще – кто нам разрешит откладывать в долгий ящик нужное дело? – Провели срочно бюро Окружкома и президиум Окрисполкома, возбудили ходатайство перед президиумом ВЦИК об отпуске дополнительных средств к бюджету Мордовского Округа для организации «Дома Мордовки».

Командировку во ВЦИК с этим ходатайством поручили Пелагею . Она уезжала в сильном волнении. «Ты, вот что, Калмыкова, не очень огорчайся, если тебя выгонят оттуда… правильно сделают, понимаешь, - вышучивали её, - мало ли кто что придумает среди бюджетного года… Дотерпим как-нибудь до будущего года, ну до свидания… поезжай, постарайся, понимаешь, за мир». Вот что рассказывает Пелагея Ильинична: « В Москве как-то очень просто попала я к М. И. Калинину, на прием в Кремль и была поражена безграничной теплотой и заинтересованностью, с какой он выслушал мой торопливый рассказ. Я торопилась и почти скороговоркой излагала свою просьбу: мне казалось, что я не имею права отнимать много времени у человека, которому надо заботиться обо всей стране, но он остановил меня: «А вы не торопитесь, поподробнее расскажите… Дело очень интересное вы начали и правильное».

В заключение тов. Калинин кого-то вызвал, что-то говорил, задавая вопросы и, наконец, я услышала, не веря ушам своим, его слова: «Ну, вот, тов. Калмыкова Президиум ВЦИК удовлетворит вашу просьбу. Конечно, 50.000 рублей очень большие деньги, но я верю, что начатое вами дело оправдает дополнительные затраты. От души желаю всем вам успеха в работе».

Получив на руки справку об удовлетворении ходатайства Окружкома ВКП(б) и Окрисполкома, я в тот же день выехала в Мордовию.

Вскоре разослали людей для побора женщин в «Дом Мордовки» (курсанток) подобрали кадры преподавателей, получили помещение и при помощи Горсовета и Горкома Партии быстро отремонтировали его, и вскоре «Дом Мордовки» стал функционировать.

Почти за пять лет своего существования «Дом Мордовки» подготовил около 500 человек мордовок и татарок, из которых большинство направлялось учиться в рабфак, Совпартшколу, техникумы и выдвигались на ответственную работу в селах – членами и председателями с/советов, в кооперацию на культмассовую работу. «Дом Мордовки» сыграл большую роль в деле повышения грамотности, он прививал основы социалистической культуры и политического воспитания женщин коренного населения Округа. «Дом Мордовки» был ликвидирован в 1933 году, и вместо него стали периодически проводиться курсы по подготовке мордовок и татарок с более обширной программой, чем раньше.

Много ещё чего вспоминала моя героиня о своей большой работе на благо идей строительства новой жизни, где она была активной участницей. Ей всё это нравилось, но иногда огорчали неудачи, например, жестокая расправа с активистами. И опять была видна её великая вера во все эти идеи, которая, может быть, и спасала, но с другой стороны уродовала её сознание.

4. Рассказы дочери о матери и о себе. Я в который раз, узнавая всё больше и больше о жизни и судьбе Пелагеи Ильиничны, диву давалась её характеру, её самоотверженности, энергичности. Эта женщина за свою жизнь пережила много хорощего и плохого, доброго и жестокого, счастливого и не очень. Но никогда, судя по рассказам о ней, не падала духом, не теряла силы воли. Пелагея Ильинична отдавала всю себя Родине, она верила, что коммунизм – это будущее нашей страны, верила в то, что он победит и всё, что могла, для этого делала. Сколько же любви в ней жило к своей Родине, к людям! По мере обдумывания над этим, у меня возник ещё один немаловажный вопрос, который не выходил у меня из головы.

Мне захотелось узнать о её детях, о том, как сложилась их судьба, ведь столько любви таилось в сердце Пелагеи Ильиничны Калмыковой, что она должна была быть в кого-то вложена. Я снова встретилась с Валентиной Дмитриевной Алемайкиной и задала тревожащий меня вопрос. Оказывается, Пелагея Ильинична воспитывала дочь, Прокину Наталью Филипповну, которая сейчас живёт в Москве. Валентина Дмитириевна с ней там и познакомилась. Очень многое о Пелагее Ильиничне она ей и рассказала. А вот, что я узнала о дочери и от дочери Пелагеи.

Моя героиня оказалась не родной матерью Натальи Филипповны. 30 июня 1924 года в селе Мордовская Норка Наталья родилась у Ксении Ильиничны. Когда они жили в Краснослободске, Ксения узнала, что у неё рак и сразу же позвонила в Мордовскую Норку сестре Анне и попросила её приехать. Мать боялась, что ребёнок останется один. В Краснослободске Анна Ильинична, сельская учительница, не могла найти работу, а значит не было средств к существованию. Она решила позвать мледшую из сестёр Пелагею, которая в это время жила в Саранске, и написала ей. Пелагея приехала сразу и устроилась на работу директором той школы, в которой училась Наталья. В 1934 году Ксения Ильинична умерла, а у Натальи Филипповны стало две мамы – Анна занималась хозяйством, а Пелагея работала. Через некоторое время Анна стала тяготиться тем, что не зарабатывает денег на жизнь, и стала думать о возвращении в Мордовскую Норку. Так и получилось, а Пелагею Ильиничну с Натальей всегда ждали летом в отпуск. С большой любовью вспоминает Наталья Филипповна Прокина свою «вторую маму» Пелагею Ильиничну Калмыкову. Она вспоминает её как энергичного, доброго, отзывчивого человека. Вот некоторые из случаев, о которых говорила Наталья Филипповна. «Вообще, надо сказать, она никогда ни о ком не забывала, всем старалась помочь. Порой рисковала, но пройти мимо горя, несправедливости не могла. Во время войны был такой случай. Жили мы тогда в Пензе, мама работала в политотделе инструктором. Однажды 12 летний мальчик Петя Середкин обратился к ней с просьбой взять его на работу кучером. В семье кроме Пети было ещё шестеро ребятишек, отец – на фронте. В то время машин было мало, особенно персональных, ездили на лошадях. Вот и за мамой была закреплена лошадь, мы её Змеенком звали. В плодосовхоз, где мама работала, прислали с Московского ипподрома скаковых лошадей, одна из них, гибкая, длинная и попала к Пелагее Ильиничне.

Широкоплечий, не по годам серьёзный, в будёновке, мальчишка понравился ей и был взят кучером. Был он у нас вроде хозяина, чуть что, сразу слышишь: «Но-но! Я лучше знаю». Ехали они как-то вдоль железной дороги, недалеко от Терновки. Змеёнок встал и ни с места. Бились, бились — ничего не могут сделать. И вдруг мама увидела у самого полотна дороги, на откосе насыпи, какой-то бугорок. Подошла, смотрит, а это женщина лежит. В чапане, худенькая брюнетка, в ушах круглые большие серьги и ничего не понимает по-русски. Попытались поднять ee – кричит, стонет. Всё же положили на тачанку, привезли домой, вызвали врача. После уколов вроде получше ей стало, но до хорошего было далеко. Около года пролежала она в корсете на больничной койке из-за травмы позвоночника. Феня /так её звали/ была родом из зажиточной семьи, из Бессарабии. Семья имела большой виноградник. Вышла замуж за такою же богатого парня, но в 1940 году Бессарабия вошла в состав СССР, там началась коллективизация. Семьи раскулачивали, Феня попала в тюрьму, где ее при допросах били и повредили позвоночник.

Когда началась Великая Отечественная война, заключённых вывезли с западных территорий и направили в Сибирь. В поезде женщина постоянно кричала от боли, и пассажиры, устав от криков, выбросили её из вагона. На счастье Фени, её нашла Пелагея Ильинична, приютила, вылечила. Феня долго у нас жила, научилась говорить по-русски. Когда освободили Бессарабию, попросилась домой и уехала6]

«В 1956 г. за критические выступления в адрес Хрущева после его доклада на ХХ-м съезде КПСС, где Никита Сергеевич открыто поставил перед делегатами вопрос о неправомерности и недопустимости репрессивной расправы с идейными противниками (как это имело место при жизни Сталина), мама была исключена из партии.

Она, будучи заведующей по агитации и пропаганде в Царицыно, сказала: «Где же Вы были, Никита Сергеевич, раньше? Вы что, плясали под дудку Сталина, а после, когда его не стало, принялись критиковать его?». После чего ей и было приказано положить на стол партбилет.

"Я, которая любила свою названную маму, в это время была уже взрослым человеком, видела ее мучения, нежелание отдавать партийный билет, и страдала вместе с ней. А у мамы было много неприятностей.

Помог старый знакомый Пелагеи Ильиничны – родом из Рузаевки, участник гражданской войны, секретарь (в Швеции) Александры Михайловны Колонтай, вернувшийся из-за границы после ее смерти. Именно он организовал письмо в ЦК партии по поводу уже тяжело больной и умирающей Пелагеи Ильиничны. И ей вернули партбилет. За ним я уже ездила. А старый друг принял участие в похоронах Пелагеи и, благодаря его хлопотам, она похоронена на Новодевичьем кладбище».

О своей жизни Наталья Филипповна Прокина может говорить только как о едином целом с жизнью мужа, так как он, по её словам, занимал слишком большое место в её жизни. Дмитрий Иванович Прокин родился 2 ноября 1925 года в крестьянской семье мордвина-эрзи в селе Мордовская Норка. Будующие муж и жена сколько себя помнят, всю жизнь вместе. В Мордовской Норке жили через два дома. В 1930 году был неурожай, голодно. Взрослые и дети ловили в речке Уза ракушки.. На Узе впервые и встретились. Бывало, наловят ракушек, сварят их и едят, да ещё стариков кормят. Вот что вспоминает Наталья Филипповна. «Меня на каникулы няня привозила, она тоже из этой деревни была. Надо сказать, что моя няня – была отменной портнихой, дар такой имела. Прекрасно шила, перешивала, выдумывала, в результате я всегда была одета по-городскому модно и очень отличалась от деревенских. У меня были красивые платья, бархатное пальто, нарядные шапочки. А няня, сшив что-то особенное, бывало, нарядит меня и обязательно сфотографирует. Отец няни плотничал, и однажды сделал мне чудесные салазки, отшлифовал, выжег немыслимой красоты узоры.

Чтобы посмотреть на девочку-куклу, деревенские ребятишки подходили к нашему дому, где мне соорудили детскую площадку. И вот я с бабушкой, с няней, с её сестрой играла на горке. Митя тоже был там. Он сделал с помощью сестры ледянку. А у этой девчонки (у меня, значит) салазки, значит, их надо отнять, - так решил мальчишка и сделал: скатил меня с горы, отнял санки, а меня принялся закапывать в снег. Прибежали взрослые, справедливость была восстановлена, но интерес к городской девчонке остался».

Отец Мити – Иван Прокин – был учеником Анны Ильиничны. И она всегда говорила: «Ваня – очень умный мальчик». Потом Ваня, как и многие в Норке, жёг древесный уголь в лесу за Узой, возил в Москву для утюгов и самоваров. Выучился в Москве на шофёра, переехал туда сначала сам, а в 1928 году и семью взял - жену и троих детей. Человек он был очень способный, работал в 6-м автохозяйстве, это в Замоскворечье. Получил 20-ти метровую комнату в бараке на Хорошевке, в ней Прокины и жили.

По характеру Митин отец был человек покладистый и добродушный, они никогда не спорил и не ссорился с женой, женщиной, твёрдой и властной, большой противницей выпивки и курева. Надо сказать, дети её в этом всегда поддерживали. Любой конфликт отец старался сгладить, перевести в шутку. Митя пошёл в школу рано, в шесть лет, вместе со своей старшей сестрой Настей. Наталья Филипповна с ней подружками были. Учился он хорошо.

Между Митей, Настей и Натальей была очень большая дружба. Настя – старшая в семье – себя воспринимала ответственной за своих младших братьев. Митя и Семен беспрекословно подчинялись ей. Каждое лето Прокины и Наталья ездили в пионерлагерь в Подмосковье, а потом все вместе – в Мордовскую Норку. Прокины всегда везли с собой патефон, много пластинок (и с записями классической музыки), велосипед. Купались, ходили в лес, играли в волейбол.

И вот всё это оборвалось – июнь 1941-го.

Когда началась война, они не успели школу закончить, пришлось доучиваться потом. И Дмитрий был еще совсем мальчишка. Даже в 1942 году, когда он был призван в армию, ему шинель не могли найти - такой он маленький был. Когда их распределили их по взводам, командир взвода взял шинель, отрубил низ и дал – носи! Митя надел, а на лицо - совсем ребенок.

Какие-то курсы были. После пятимесячной подготовки он был направлен в 549 артиллерийский полк 119 стрелковой дивизии, во взвод разведки.

Попал на Белорусский фронт. Командующий - Баграмян. За боевые заслуги из рук Баграмяна получил орден Славы. Был в артразведке.

В 1944 году Дмитрий Иванович был ранен. Потом он вспоминал: «Иду первым, впереди всей роты, тяну связь. Вроде бы все положил, а потом показалось, что провод один упал (а он был ужасно точный). Как же оставить? Наклонился, чтоб провод поднять, наступил на мину. Одет был в стеганые ватные штаны. Когда меня обратно на землю спустило, посмотрел: штанин нет, только пояс от штанов. Все обожжено и разорвано. Потом по кускам складывали. Год пролежал в госпитале, долго ходил на костылях».

Наталья Филипповна войну узнала с другой стороны – в тылу. В Норке у Мити была тётка. Её старший сын погиб в первые дни войны, а через год, спасая во время учёбы новобранца, подорвался гранатой младший сын. То и дело узнавали о гибели близких, знакомых. В конце войны Наталья училась в пединституте в Москве и жила у Прокиных вместе с Настей. Мама и младший брат Мити Семен были в эвакуации. Вот что она вспоминает : «Заходит парень в военной форме: − Натуська, это ты?

– Я. А ты кто? − Я Митя. –Митя блондин, а ты шатен! Все меняется. Я его не узнала: раньше волосы были белые. Он смеялся: наверное, от деревенского солнца были белые, а в госпитале перелили кровь от парня темноволосого. Действительно, война – глубокий ров между прошлым и будущим».

На другой день Наталья от них уехала. Начинала учиться в Пензенском пединституте, а когда переводилась в Москву, то взяли её с условием, что не будет требовать общежития. Так, после ухода от Прокиных, моя героиня оказалась в трудном положении, но меня выручила моя тетя Стина, которая работала директором Настасьинской школы в Икше – два часа на электричке от Москвы. Наталья стала ездить к ней. Ездить из Икши было очень далеко! Доездилась до того, что уже от ветерка качало - нужен был отдых. А тут лето, каникулы. Тетя Стина с дочерью Галей уехали в Норку, и Наталья собралась туда. Билет купить было трудно, и она попросила Митю помочь мне (у него орден Славы, и он мог купить льготный билет). Договорились встретиться на Казанском вокзале.

Наталья все сделала, как договорились, но Мити не было. Она заторопилась к нему домой, потому что телефонов тогда не было. На остановке вышла. Надо было пересесть на другой автобус. Пошла, но попала между автобусами. Сзади налетела машина, и её, и мужчину, который хотел помочь мне, потащило. Переломы рук, ног, позвоночника. А в себя Наталья Филипповна пришла в Боткинской больнице.

Митя не знал, где она. И в Норке не было, и в Москве. Но он обзвонил все больницы и нашел. Наталия еще не приходила в сознание. Могло быть воспаление мозга, был необходим лед. Митя поступил работать в 6-й холодильник. Приходил ежедневно (лето, каникулы). Из Боткинской Пелагея Ильинична взяла меня в Пензу. Митя провожал её, хотел жениться, но она отказалась. «Зачем? Я уже инвалид. Я решила, что с этой жизнью надо кончать". Год она не училась. Осенью все болело. Чуть что – ломается что-нибудь: то нога, то рука. Митя опять просил её руки. А она опять отказала: боялась, что будет упрекать его, хотя знала, что он не виноват. Это его мама случайно перевела часы, и он проспал и не приехал к назначенному времени на вокзал.

На следующий год Наталья Филипповна поступила на 5-й курс Пензенского пединститута. Закончила его. Её оставляли в Пензе, но она уехала в город Сталинск Новокузнецкой области. Это был по тем временам комфортабельный город.

Пришла весна. Оказалось, что в Москве, в Ленинском институте, организуются курсы, где будут готовить учителей логики и психологии. Наталья Филипповна обрадовалась: на два года в Москву! Оклад сохранялся учительский, денег и на квартиру хватало. Но она решила в Москве с Митей не встречаться: полный инвалид. Хорошо жила, но встреча с Митей все-таки произошла. «Захожу однажды на Серпуховке в троллейбус, а он там сидит. Он на меня глаза вылупил и говорит: «Ты в Москве? Не в Сибири?» - и, не спрашивая разрешения, поехал со мной.»

Свадьба состоялась через год. Первое время жили у героини моего рассказа. Через полтора месяца переехали к родителям Мити. Его сестра Настя к тому времени вышла замуж за Бершанского и с мужем уехала в Краснодар. Там закончила пединститут. Брат Семен – инженер − уехал строить Иркутскую ГЭС. Митина мать встретила молодожёнов хорошо. Через девять месяцев родился Кирилл. Отношения со свекровью усложнились: Наталья начала сдавать кандидатский минимум, а мама стала настаивать, чтоб она сидела дома и нянчила сына.

Кончилось тем, что они переехали.

Дмитрий после госпиталя поступил в Московский авиационный институт и в 1950 году закончил его. С 1950 по 1957 год он работал инженером Тушинского авиационного завода, и на работе попросил, чтобы ему выделили какое-то жилье. Выделили полкомнаты. В длину 6 м, в ширину – 2 м. Умещался диван, где мы спали, и все. Лет пять там жили.

Затем Митю пригласили работать в КБ «Салют», в отдел, который занимался космическим топливом. С 1957 по 1991 год был заведующим этим отделом, да ведь он и диплом защищал по ракетам. Здесь, в Филях, он организовал экспериментальный цех. Очень большая работа была. Ему разрешили строить три огромных здания в Филях.

В МВТУ имени Баумана защитил диссертацию по ракетному топливу за два года..

Дмитрий Иванович был участником ВДНХ «Космическая техника», был награждён медалью «За трудовую доблесть».

Умер он 25 февраля 1991 года и похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.

Таким образом Наталья Филипповна осталась одна, но в сердце сохранила огромную благодарность к мужу. Прокина Н. Ф. сохранила в памяти все подробности своей жизни, жизни мужа, матери, всей своей семьи.

 

5. Посткриптум.

 

Вот и всё, что я узнала и смогла поведать о судьбе моих героинь. Но душа моя рвётся поразмышлять над не совсем понятными вопросами, и высказать своё мнение. Больше всего меня поразил рассказ о семье – целую сагу можно написать. И всё же меня удивляет следующее. Обыкновенная, бедная, крестьянская семья. Но почему же бедность не ожесточила этих людей, не превратила их в существа, у которых просто от такой жизни выработался рефлекс недоверия. Возможно, это, как говорят, заложено на генетическом уровне. Но не верю я, что человек может оставаться человеком в ситуации, когда власти «забывают» его, оставляют в нечеловеческих условиях, да ещё при этом угнетают. Но это семья, вероятно, редкое исключение, которое ещё более подтверждает правило. Да был ещё фактор везения. Героизмом семьи, я считаю, является даже тот факт, что воспитывалось 14 детей, из которых 4 были приёмными. У многих раньше было много детей. Но ведь какое воспитание, образование, какой фундамент для жизни построили в этой семье. Все дети без исключения нашли свою дорогу, достойную дорогу, все были достойными уважения. Исходя из автобиографии Пелагеи Ильиничны, получается, что она и была одним из приёмных детей. Но несмотря на это, она получила такую же поддержку от родителей, такое же образование.

Итак, Пелагее повезло с семьёй, никакой дикости в воспитании не было, а лишь образование, какое-то совершенно гуманное воспитание. Отсюда доброта, готовность помочь другим людям (если им кто-то помог). Но, идеи большевизма были восприняты. Почему? Бедные – идеология большевиков была расчитана на них, грамотность толкала их к тому, чтобы выбиться в люди. По всякому жила семья. Но была вера в лучшую жизнь, которая совпала с верой в светлое будущее страны. Вот так, по моему, это могло случиться. И все же мне не совсем было понятно отношение моей героини Пелагеи к той жизни, когда на ее глазах происходили страшные вещи, когда реалии были далеки от слов. Как можно служить идеям коммунизма так беззаветно, беспечно, жизнерадостно? Идеям, которые на самом деле ничем не были подкреплены, а порой шли против человека, в данном случае моей героини. У меня не находится разумного объяснения. По мере того, как я всё больше и больше погружалась в этот вопрос, приходили странные мысли. Всё это казалось нереальным, нематериальным. Как будто приложена сатанинская сила, словно именно она управляла умами людей.

Но с другой стороны меня посетила другая мысль. Может быть, такая позиц ия была легче, как бы странно это не звучало. Возможно, работать на благо коммунизма, отдавать себя на благо чему-то, верить во что-то, надеяться, стремиться к чему-то придавало силы людям. Это становилось смыслом жизни. Веру в коммунизм, я думаю, можно счесть за оптимизм, который не давал человеку упасть морально. Ведь известно, что с оптимизмом легче жить, чем с пессимизмом. И всё же до конца понять это я пока не могу, может в силу возраста и знаний.

Поверг в шок меня также факт убийства пятерых коммунистов, уехавших по выбору делегатов. «...Тела были настолько изуродованы, что узнать погибших не могли даже родные ...» Не могу пока этого понять, но попробую объяснить. Ничего в жизни не происходит просто так. Жестокость порождается жестокостью. Здесь противостояние «бывших» и «новых». Битва не на жизнь, а на смерть, что и подтверждает конкретный случай. Если так поступили с коммунистами, то, несомненно, коммунисты поступали так же с «неверными их идеям людьми». Не могу со своей позиции определить правых и виноватых. Я не приемлю ни одной из сторон. Ведь было бы несправедливо винить во всём только коммунистов. Значит, в то время не было другого способа жизни, установления порядка или его пока не нашли. Я ни в коем случае не оправдываю их. Да, слишком жестокие меры, но я бы не сказала, что противники советской власти поступали менее жестоко. Это некий баланс, противостояние, которое существовало и существует всегда. По мере написания работы у меня возник вопрос: нужны ли были вообще женотделы? Моё отношение к этому неоднозначно. Я не думаю, что вопрос управления ставит конкретно мужчину или женщину во главе. Не важно кто – мужчина, женщина ли. Человек, который лучше, способнее, талантливее должен управлять, независимо от того, жанщина это или мужчина. Женский вопрос, я считаю, надуман. Ведь в семье есть и мужчина и женщина, у ребёнка есть мать и отец, и он не подразделяет их по половым принципам – для него они равны и важны оба.

С другой стороны в то время, может быть, женотделы были и нужны. Почему? Мужчина и женщина в своих правах были далеко не равны. После революции их положение было совершенно разным. Женотделы, возможно, играли роль факторов, которые поднимали положение женщин в обществе. Вообще в то время советской власти нужны были женотделы, как я думаю. Те идеалы и убеждения, которые они принимали, легче через женщину привести в жизнь. С их помощью легче было проводить линию, готовить к строительству новой жизни общество, страну.

Меня уже поражала жестокость того времени, ничтожность жизни человека, лёгкая расправа с ней. И снова подобный эпизод – изнасилование девочки стариком. Опять душа моя рвётся к объяснению. Действительно, страшно и непонятно. А страшнее всего то, что этот человек прикрывался Христом, а на самом деле им руководил сатана. Тёмные силы делали своё дело. В эту кровавую «мясорубку», бойню попадали и случайные, простые люди. Ведь старик не был ни коммунистом, ни их противником, ни белогвардейцем, ни красным. Он был просто жертвой. Это жернова истории, они крутятся постоянно, перемалывая всех, кто попадёт под них. Так я представляю то время, да и наше во многом его подобие. Очень многое остаётся мне всё ещё не понятным. Но я думаю, что постепенно смогу ответить на все вопросы. Хорошо, что они есть.

III. Посильное размышление о судьбе моего поколения, навеянное познанием жизни человека.

Вот о таких непростых, можно сказать эпохальных судьбах я узнала и поведала в работе. Человек в истории, кто же он? «Винтик» в руках великих, может быть и так. Но и без этих «кирпичиков» не построить само здание даже самым талантливым политикам Из таких вот простых, но одержимых идей людей и состояло в целом общество в нашей стране. Именно от такого общества мы отказались в конце 80-х годов. Оно так и не стало социалистическим, ибо это огромная иллюзия, которую через промывание мозгов пропаганда сумела вдолбить в головы людей. Но как сказал Линкольн, и я с ним полностью согласна: «Можно обманывать часть народа всё время и весь народ некоторое время, но невозможно обманывать весь народ всё время». Да, так и было с нашей страной, с обманутым народом; кто сразу воспринял идеи (была благодатная почва), кого заставили, кто испугался и сделал вид, что поверил. Долго всё это продолжалось, всё перепуталось в сознании людей. Выдавая желаемое за действительное, они привыкли к этому, да так, что и сами поверили многому, чего на деле не имели. Уж очень хотелось жить по людски, в мечтах – как богатые жили, а показать было стыдно, неуместно как-то. Но всё же сознание – это такая штука,что сохранило оно эту мечту и сейчас всё это возвращается на круги свои.

Но ведь мои героини писали и рассказывали искренне, верили ли они в это? Наверное, да. Но я не осуждаю моих героинь, уж такие они, не вполне адекватные нашему времени, восприятию действительности. Но кто знает, может это у нас матричное, иррациональное восприятие пусть даже пока не совершенной, но близко к истинно ценностной жизни, с подлинным осознанием ошибок прошлого, его изучением, пониманием, прощением. Но надо продолжать двигаться, вперёд, только вперёд, с опорой на опыт, горький, но всё же это опыт нашей истории, который не нужно повторять, во что бы то ни стало сопротивляться опасности этого повторения! Конечно, знание всего того, что я услышала не умалило моей печали о судьбе собственной и всего моего поколения, но прибавило, я надеюсь, разума, а значит и надежды на настоящее светлое будущее, а не иллюзорное. Затем и живём, затем и дышим.



[1] ГАПО,  ф.182, оп.9,  д.40.

[2] ГАПО, ф.182, оп.9, д.20.

[3] ГАПО, ф. 182, оп.9, д.56.

[4] ГАПО, ф.182, оп.9, д.161

[5] Архив Пензенского Государственного Университета.

[6] По воспоминаниям Прокиной Н. Ф., далее тоже.