Исторические факты::Большой террор::Судьба девочки Майи

СУДЬБА ДЕВОЧКИ МАЙИ  

Автор: КОЛОБАНОВА Наталья, ученица 10 класса гимназии № 42 г. Пензы

Руководитель: АЛФЕРТЬЕВА Татьяна Яковлевна, председатель Пензенского общества «Мемориал»

2008-2009

Х Всероссийский конкурс исторических исследовательских работ старшеклассников «Человек в истории. Россия – ХХ век»

Тихая августовская ночь, восьмилетний ребенок спокойно спит в своей кроватке и вдруг… в квартиру врываются страшные люди, ищут что-то, задают вопросы, но самое страшное, что они уводят отца…и оставляют ребенка с матерью на верную смерть, а через какое-то время исчезает мама, рушится детский устоявшийся мир, потрясенную девочку сажают в  машину «черный ворон» и увозят.

Можно подумать, что это отрывок из придуманного страшного рассказа, но это не так! Таким образом рушились сотни, хотя нет – тысячи и десятки тысяч судеб! Судьба моей бабушки Нины Ветохиной, девочки из Омска, и Майи Бодровой, её ровесницы из Волгограда, и многих, многих других мальчиков и девочек.

О судьбе своей бабушки я рассказала в прошлом году, а сейчас я хочу рассказать о судьбе Майи Николаевны Бодровой, с которой познакомилась на встрече с репрессированными в Пензенском обществе «Мемориал». И свою работу я хочу посвятить тем людям, которые прошли через страшные муки, которые были безвинно оклеветаны, осуждены, пережили позор обвинения в измене Родине. Им и их настрадавшимся детям я посвящаю  свою работу. Я хочу, чтобы они не чувствовали себя забытыми, чтобы понимали, что мы помним и уважаем их подвиг: остаться людьми порядочными, добрыми, отдающими жизнь и силы своей стране.

В 1927 году Николай Бодров поступил в Московский институт марксизма-ленинизма, известный как Институт красной профессуры.

Жил он в одной из комнат большой коммунальной квартиры. В этой же квартире жила семья, в которой работала нянькой малограмотная, но красивая девушка из Пензы – Ольга Бонзина. Так Николай и познакомился со своей будущей женой. Эти люди, встретившись на кухне в московской коммуналке, полюбили друг друга и остались верными друг другу «в горе и радости» не только «пока смерть не разлучила» их, но и потом, после смерти Николая, когда Ольга ждала его в течение многих лет, и не могла, и не хотела поверить в его смерть. До своей смерти она оставалась его женой, любила его, гордилась им, берегла его имя.

В 1927 году Николай и Ольга поженились, и им дали комнату в Москве в общежитии на улице Пушкина, напротив старого Дома Советов, над аркой. Через год – Николай еще был студентом – родилась дочка Майя. В первых детских воспоминаниях Майи Николаевны сохранилась та комната: она была обита железом. Может быть, от этого воздух в ней был тяжелым, и маленькой Майе часто нездоровилось, она подолгу кричала. А Николаю приходилось много заниматься, и он уходил готовиться к занятиям на чердак.

Мама Майи Ольга Бодрова рассказывала своей дочке, что папа, который очень любил Ленина, в те годы пытался подражать его спартанскому образу жизни. И позже быт Николая Александровича был очень скромен: железная кровать, простой стол, но много книг. В его  кабинете всегда стоял портрет Ленина, и дочери он о Ленине говорил очень много. 

И мне кажется, что это не только от желания подражать своему кумиру, как считает Майя Николаевна. Причина в другом: внутренний мир Николая Бодрова был духовным. И по культуре, и по окружению, и по своим потребностям он не принимал излишеств и роскоши в быту. Они были ему чужды. И он не столько подражал Ленину, сколько видел в нем родственную душу. Поэтому так и любил.

В 30-м году Николай Бодров закончил институт, и его оставляли в Москве, но как истинный петербуржец, рассказывала Майя Николаевна, он обожал свой город, а Москву не любил. Может, поэтому, а может, из-за своего отношения к Ленину, Николай просил, чтобы его направили на Волгу, в Саратовский институт марксизма-ленинизма. Там он проработал 1-1,5 года, а затем его перевели в Сталинград.

О Сталинграде Майя Николаевна рассказывает с удовольствием. Она говорит, что город этот показался ей сразу очень красивым. Ей в детстве казалось, что лучше Сталинграда города нет. Они жили над Волгой.

Очень интересно Майя Николаевна рассказывает о том, какое снабжение было в те годы в Сталинграде: «Россия голодала, кроме Москвы и Ленинграда, но в Сталинграде снабжение было точно таким же, как в Москве. Я помню магазин в центре Сталинграда. В нем было все, даже замечательные шоколадные конфеты. Если сравнивать с Москвой, в Сталинграде было все то же, только кефира не было, а в Москве, это Майя Николаевна помнила, в то время кефир уже продавали и Майя с мамой ездили покупать кефир. А в 36-м году и в сталинградских магазинах был уже кефир, и даже рыба живая, – все в Сталинграде было.

Не знаю, –  продолжала Майя Николаевна, – чем это было вызвано. Я считаю, что город, названный именем Сталина обеспечивался особо». 

Когда Бодровы приехали в Сталинград, они сначала жили в центре города на улице Ленина, около площади Павших борцов. Там был сквер, в который маленькую Майю водили гулять, где она играла, бегала 4-6-летней девочкой. Майя Николаевна рассказывает, что она была очень шустрая, не по годам развита.

Она вспоминает случай, который был из ряда вон выходящим, а потому и врезался ей в память.

Однажды, когда Бодровы  жили на старой квартире, Ольга занималась какими-то неотложными домашними делами, так что с дочерью гулять было некогда, и она попросила Николая погулять с дочерью. Он согласился и пошел с дочерью в соседний сквер. Но у него не просто было много работы: его голова всегда была занята, он что-то обдумывал напряженно. И сидя с дочерью в сквере недалеко от дома, Николай сам думал о своем, Майя играла. Уже темнеть стало, когда Николай вдруг сказал Майе: «Я думаю, ты одна домой придешь, ты же дорогу знаешь», и ушел в институт. Вот до какой степени он был погружен в свое дело! Когда Майя направилась к дому, какой-то  пьяный мужик подхватил ее на руки. Она не испугалась и ему указала дорогу. Так он и принес ее домой. Было тогда Майе лет 5. Мать была в ужасе, ругала отца. Но отец был всегда уверен в Майе и знал, что с ней никогда ничего не случится. Он знал, что она никогда не потеряется.

Я считаю, что доверительное отношение отца во многом повлияло на жизнь Майи Николаевны, и я уверена, что когда ей было очень тяжело, когда она болела, голодала, она всегда вспоминала добрые глаза отца, глубокие как океан, вспоминала его веру в свою дочь, и пыталась во что бы это не стало выжить, и доказать всем, что ее отец был прав!

Майя Николаевна много рассказывала о том, как отец ее воспитывал. Здоровьем и уходом за дочерью занималась Ольга, а отец занимался с Майей, читал ей. Майя рано начала читать, знала много стихов.  

Первое стихотворение, которое девочка запомнила, (а Майя Николаевна и сейчас, в 80 лет довольна своей памятью, говорит, что она у нее хорошая от природы), было не детское, не Маршака, хотя потом, конечно, отец покупал ей и эти книжки, Нет, это было одно из его любимых стихотворений Лермонтова «Горные вершины спят во тьме ночной».

                                             ИЗ ГЕТЕ

Горные вершины
Спят во тьме ночной;
Тихие долины
Полны свежей мглой;
Не пылит дорога,
Не дрожат листы...
Подожди немного,
Отдохнёшь и ты

Отец любил Лермонтова. И еще Есенина. Тогда, слыша, как папа читает стихи, Майя запомнила и другое стихотворение – «Не жалею, не зову, не плачу, все пройдет, как с белых яблонь дым. Увяданья золотом охваченный, Я не буду больше молодым…». Но в то время девочка не знала, что это Есенин. Она поняла это потом, когда уже сама стала читать и встретила это стихотворение в сборнике Есенина. Тот день для Майи стал особенным: это стихотворение стало для нее как бы письмом от отца, которого арестовали и увели - забрали из ее жизни – несколько лет назад. Письмо это было «отослано» отцом в середине 30-х, и «получено» Майей в начале 40-х. Когда у Майи Николаевны появилась возможность, она стала прикупать книги, но начала с подписных изданий, тоже Лермонтова и Есенина – поэтов, которых так любил и часто читал ее погибший отец.

Отец никогда от  Майи не отмахивался. А девочке это нравилось: он ей читает, она запоминает. Когда маленькая Майя подбегала, играя, к отцу, он говорил: «Ну, давай стих!» И она рассказывала что-нибудь, и им было весело, - это был их особый ритуал. Ну что еще для ребенка надо, чтобы чувствовать себя счастливой и уверенной?

Потом Майя уже сама научилась читать, а отец, когда приходил с работы домой, какой бы усталый не был, спрашивал, что она в этот день читала. И каждый вечер приносил игрушку, гуттаперчевую какую-нибудь. Девочка всегда  ждала его с каким-то особым чувством. И дело было не в подарках, считает Майя Николаевна. Она уверена, что ее отец был превосходным Учителем, педагогом, психологом. Он пытался раскрыть ей, маленькой девочке, мир. Например, ей очень нравилось стихотворение «Воздушный корабль», но она не понимала, кто же такой Наполеон, и отец, которому было важно, чтобы дочка понимала, о чем читает, не поленился, принес из библиотеки энциклопедию (большой том под перочинной бумагой произвел на Майю неизгладимое впечатление, на всю жизнь, врезавшись в память). В этой красивой книге с цветными иллюстрациями Майя впервые прочитала о Наполеоне, увидела его портреты.

Есть остров на том океане --
Пустынный и мрачный гранит;
На острове том есть могила,
А в ней император зарыт.
Зарыт он без почестей бранных
Врагами в сыпучий песок,
Лежит на нем камень тяжелый,
Чтоб встать он из гроба не мог.
И в час его грустной кончины,
В полночь, как свершается год,
К высокому берегу тихо
Воздушный корабль пристает.
Из гроба тогда император,
Очнувшись, является вдруг;
На нем треугольная шляпа
И серый походный сюртук.

Скрестивши могучие руки,
Главу опустивши на грудь,
Идет и к рулю он садится
И быстро пускается в путь.

Несется он к Франции милой,
Где славу оставил и трон,

Оставил наследника-сына
И старую гвардию он.

 Майя легко запоминала очень большие стихи, знала наизусть все сказки Чуковского, многие сказки Пушкина. И это была заслуга отца, который ненавязчиво, но постоянно развивал дочь. 

В доме Бодровых мебели почти не было, только самое необходимое. Комнаты были, практически, пустыми - отец не любил лишних вещей. Майя помнит, как она любила бегать по этим пустым комнатам. И при всем достаточно скромном и даже скудном быте (а Майя Николаевна часто говорит о том, что отец ее был  очень скромен), первое, что приобреталось Николаем, были книги.

В доме было много книг, и, естественно, не только детских. Нежданно-негаданно свою печальную роль сыграли книги Бухарина: при аресте отца они были тоже поставлены ему в вину.

Когда Николай приносил домой новые книги, часто – подписные издания, он говорил Майе:  «Вот видишь какие книги, это тебе, будешь читать». Но все эти книги, своеобразный интеллектуальный дар отца его маленькой подрастающей дочери, багаж, который он готовил ей для будущей жизни, были отняты у семьи государством, которое решало свои проблемы, и для которого жизнь человека, жизнь отдельной семьи была ничтожна, не имела значения. Но кто же, как не государство, должен думать о жизни своих граждан? Именно оно должно обеспечивать экономическое благополучие, культурное развитие страны, создавать для этого условия. Иначе, в чем его деятельность?

А маленькая Майя росла. Она полюбила рисовать, неплохо рисовала. Однажды она сказала отцу, что ей не хватает карандашей – у нее было только 6 цветов. Отец купил ей 12. Через какое-то время Майя сказала, что ей нужен белый цвет. «Ну, это, - сказал Николай, - из Москвы привезу».

Николай Бодров всегда во всем направлял свою дочь. И позже, после ареста, Майя как бы была под его защитой. Он обеспечил дочь главным наследством: дал богатый интеллектуальный багаж для девочки ее возраста – для дошкольницы: стремление к знаниям, уверенность в себе, умение защитить свою точку зрения, и даже умение оценить ситуацию и принять правильное решение. Все это было заложено отцом Майи Николаевны. В школе у Майи Николаевны бывали проблемы с математикой, а гуманитарные науки шли всегда хорошо.

На улице Майя всегда была лидером, организатором. Она была довольно хулиганистой: фантазировала, уводила детей своих ровесников-дошколят путешествовать, показывала, где их старая квартира, - она город очень хорошо знала. Ее за это ругали и определили в шесть лет в детсад. Но свободолюбивой Майе там было скучно, и она, зная, что  институт, где работает папа, находится рядом, однажды убежала туда. Она помнит, как студенты окружили ее, посадили вместе с собой. Она сидела и слушала лекции отца, а он действительно рассказывал все увлеченно,  и маленькая Майя поняла, что студенты его любят. Отец был очень предан своему делу, полностью отдавался ему.

Что еще помнит Мая Николаевна?

Отец курил и не мог бросить курить.

По натуре скромный, Николай Бодров не любил наряжаться. Он всегда ходил в одном  и том же костюме, но носил длинные волнистые волосы - есть его фотография. У отца всегда было свое мировоззрение, и он не обращал внимание на то, что преподавателям не рекомендовалось носить длинные волосы, Маме  говорили, что отец по своему положению не должен ходить в староватом костюме. Но отец маму успокаивал, говорил, чтобы она не беспокоилась, что он  в новом костюме не сможет читать лекции, будет чувствовать себя неуклюже.  У него был серый в крапинку костюм, который не был новым, но Майе нравился – отец в нем был красивым. «Ну тебе же новый костюм нужен! - говорила мама, а отец отвечал, что не нужен ему костюм.

Зато Николай любил наряжать жену. Она была очень красивая. Николай ее звал ласково Огонек, ведь ее звали Ольгой. Майя никогда не слышала, чтобы он закричал дома или зло посмотрел на жену. Напротив дома был большой магазин, в который Николай частенько заходил, чтобы купить любимой жене платье. У нее было так  много платьев, хотя Ольга сидела дома и ходить ей было некуда Она спрашивала, зачем ей все это, часто звала мужа в театр, но Николаю все было некогда. Но наряжал ее он просто удивительно. Отец считал, что у ребенка должны быть игрушки и книжки (этого у Майи было в изобилии), а женщина – украшение жизни, она должна быть одета». А про себя он говорил так: «Я мужчина, я – опора ваша в жизни, и, если у меня будет такой хороший «тыл», я многого в жизни добьюсь!» Майя Николаевна рассказывает, что отец всегда хотел чего-то добиться, но он не был тщеславным: ему нравилось его дело, и он очень в него верил. Он много и Майе рассказывал о Ленине, о Тухачевском, о Бухарине, о Варейкисе. Эти и другие имена хорошо знакомы Майе Николаевне с раннего детства.

Майя Николаевна рассказывает, что она больше никогда не встречала таких людей, каким был ее отец. Он никогда ее не ругал, воспитывал похвалой, и она выросла уверенной в себе.

Она вспоминает, что у них был большой двор, где девчонки гуляли отдельно, а мальчишки отдельно. Но иногда, когда Майя выходила на улицу, девчонок не было, и она шла к мальчишкам, а они ее не принимали. Она одного даже за это стукнула, и его мать пришла жаловаться. У Майи «сердце оборвалось». Хотя отец ее никогда не бил, но,  боясь его сердитого взгляда, Майя спряталась под половик на балконе. Отцу было в этот момент некогда, и коротко и серьезно сказал дочери: «Выходи! Зачем они тебе? Зачем тебе мальчишки хулиганы? Тебе ли с ними играть? У тебя есть куклы, книжки…» И Майя Николаевна до сих пор помнит, как совестно ей стало. И больше никогда в жизни она не приставала с общением к тем, кто не хотел с ней общаться.

Был и такой случай: однажды Майя порезала себе ножницами платье. Ее мама расстроилась, сильно ругалась на дочку, а когда пришел отец, сказала ему, чтобы он ее отпорол. Отец выслушал жену и начал расстегивать ремешок, а Майе так страшно стало, что она выскочила из дома и убежала, раздетая, зимой. Она спряталась где-то в дворах, сидела тихо, мерзла, переживала, не могла вернуться. А потом она услышала, как отец искал ее во дворе, говорил о том, что нельзя было так обращаться с девочкой, раскаивался, и ругал маму. И тогда Майя закричала, что она здесь, не потерялась!

Иногда в Институте марксизма-ленинизма проводили праздники. На вечера приглашали жен и детей. Дети, в основном, были отдельно. На праздниках стихи рассказывали. Майя любила рассказывать стихи, и ей было совсем не страшно выходить на сцену и выступать перед совсем незнакомыми взрослыми людьми. Ее ставили на сцену, и она рассказывала сказки Пушкина наизусть. В то время ей казалось это естественным, и она, не понимала, почему ее хвалят!

Вера отца в свою дочку всегда помогала Майе в трудных ситуациях, направляла по жизни. Он всегда поддерживал ее во всех ее увлечениях.

Майя Николаевна вспоминает, что у них был большой двор буквой Г. Дом назывался Дом специалиста там  жила интеллигенция: трех или четырех комнатные квартиры, было все кроме газа. Майя с подружкой рисовали  картинки под углом 45 градусов в проекции, они рисовали и на мебели. Старухи во дворе ее ругали из-за того что пройти негде было, а она была упрямая, и если чем-то увлекалась, то никого не слушала. Отцу стали жаловаться, а он удивился: «Неужели ты художник?!» И не ругал дочку, просто нашел для нее более удобное место для рисования.

А потом обнаружилась тяга Майи к музыке. Когда они приехали в Пензу в гости к тетке, которая жила на улице Козье болото, Майя увидела у них пианино. Она все время хотела на нем поиграть, но тетя была строгая, не разрешала ей трогать инструмент, и глупенькая маленькая девочка вставала ночью, чтобы поиграть на пианино, не понимая, что ее сразу услышат. Тетя Майю, конечно же, прогоняла, но потом, когда Майя с мамой вернулись домой, дочка сказала отцу, как она хотела играть на пианино и как ей не разрешали. Николай спросил дочь, действительно ли она хочет учиться играть на пианино, и пообещал загоревшейся дочери подзаработать и купить его. Он всегда пытался развивать стремления дочери

 Хоть у него не было особого голоса, он часто напевал своей любимой дочке песни о Гражданской, например «Там, вдали, за рекой», маленькая Майя очень любила эту песню,  но рассказывал о войне  не много.

У отца было два товарища из института, которые жили в том же доме, поскольку квартиры в нем давали от Института марксизма ленинизма. Фамилия одного из них была Мирсон, он был еврей, а другого – Ильяс, он был прибалтиец – латыш или литовец. А родни у нас в Сталинграде не было, другие гости к нам не приходили. Да и эти приходили очень редко. Они о чем-то беседовали, видимо по работе, никаких пьянок у них не было. Правда, иногда они выпивали бутылку марочного портвейна.

И вот однажды отец пришел домой озабоченный и сказал, что у них чистка идет, начали проверять партийные билеты. Мама Майи Николаевны не понимала, почему он волновался, он в партию поступил по одним документам в 1919 по другим 1918 году, возможно он беспокоился из-за десертации, после все вроде успокоилось, но однажды он пришел домой и сказал, что Мирсона взяли, и он даже не предполагал за что можно взять его, все шло тайно, и он этого не понимал, говорил что и Мирсона взяли ни за что.

Майя Николаевна вспоминает что у отца  в сундуке под замком хранились его шинель, буденовка и револьвер, о револьвере она узнала от мамы, ей его не показывали. Конечно, револьвер не был заряжен, Отец хранил все это как память о Гражданской войне.  У  Николая Бодрова  были дарственные часы, возможно даже от Тухачевского, все это и послужило началом. Потом вышло указание, что нужно сдать все оружие, Сталин уже начинал бояться чего-то, но Бодров не смотря на уговоры жены не отдал револьвер, он считал это частью своей памяти и не чувствовал никакой опасности. Майя Николаевна никогда не думала, что он мог быть в каком-то заговоре, но он любил политические анекдоты. И вот однажды ночью был обыск, был  обнаружен револьвер, что самое интересное у семьи Бодровых забрали все фотографии,  и ценные вещи тоже забрали, но у них особо ничего такого и не было, забрали кое-какие книги, книги Бухарина. И Николая забрали, но мама ничего не говорила Майе. Девочка плакала, спрашивала, где папа, а мама ей отвечала, что папа сидит в тюрьме.  Это было в 1936 году.

Майе надо было идти в школу, было лето, отец ее уже устроил в новую школу имени Добролюбова. Директор школы был знакомым Николая , и папа Майи  просил, чтобы ее сразу определили во второй класс, но директор сказал что не стоит, но девочке  было скучно в первом классе.

Майя замечала, что им с мамой хуже жилось, а однажды к ним вселились  Ушаткины со своей семьей. Они выгнали Майю с мамой в одну комнату, это был кабинет отца, маленькая комната, а сами все заняли, у них был ребенок. Ушаткин работал в НКВД.  Майя его сразу возненавидела

Мама Майи видимо уже передавала отцу передачи, пыталась устроиться на работу, но её негде не брали, т.к. она была безграмотной. Жить стало хуже -  в одной комнате. Приходилось продавать книги, мебель почти всю продали. Майя Николаевна вспоминает как мама жарила баранину, а девочка мясо любила и просила баранины, но мама не дала, сказала, что это папе. Мама Майи была очень доверчивая, Ушаткины ее расспрашивали про отца,  а она считала. что муж арестованпо ошибке, и пыталась его оправдать. Ее спрашивали, кто к ним ходил, и она говорила всю правду, что ничего они не замышляли,  а там все это им «приклеили»…

Мама Майи ходила к отцу на свидания и вдруг однажды сказала, что дочке, маленькой девочке,  дали свидание! Детей обычно не пускали, но Николай все-таки добился свидания, там все-таки  были следователи, которые жалели и сочувствовали, и это свидание очень много дало Майе во всей ее жизни. Отец за нее очень переживал. НКВД  было рядом с домом с их домом. Из воспоминаний Майи Бордовой: «Я уже вся трепещу, и охранники спросили пропуск, и так грубо со мной, один спросил маму «Куда щенка этого ведете?!» и отозвался обо мне очень пренебрежительно, и мне стало обидно, я сказала, что я не щенок и укусила его, он закричал, а я смело крикнула, что иду к папе. Мама была очень напугана. Когда пришла на свидание, кабинет был короткий, сидит следователь сбоку, карта,  и отец стоял во весь рост. Следователь не вмешивался, но время было ограничено. Мама стояла сзади, а я подошла к отцу, и он сказал: «Я добился этого свидания, слушай меня внимательно, я беспокоюсь о тебе, но я уверен что ты смышленая и поймешь то, что я тебе скажу, запомни я не в чем не виноват!»»

Матери отец велел немедленно уезжать из Сталинграда, но она никак не могла решиться и оставить мужа одного в тюрьме. Наконец, она уехала к родственникам в Пензу, прожила здесь с Майей больше месяца, а затем вернулась в Волгоград. Пришли домой, положили вещи, и мама пошла попытаться узнать насчет свидания с отцом или насчет передачи. Майя осталась около дома поджидать мать, она была в том платье, в котором приехала.

Мамы не было очень долго. Стало темнеть. Вдруг к дому подъехал Черный ворон. Майя стразу, почему-то подумала, что это за ней. Она спряталась.

Из машины вышли мужчины и вошли в Майин подъезд. Через некоторое время они вышли и стали звать Майю. Потом они ее увидели, подошли и повели с собой в машину.

В этот день маму Майи арестовали, а Майю забрали в детский распределитель.

Майя очень боялась и стыдилась, что у нее было чуть-чуть порванное в дороге платье. Она сказала об этом воспитательнице, и та одела на Майю другое платье. Потом приблизила к себе Майю, и девочке стало легче.

Майю отправили из распределителя в волгоградский детский дом. Постепенно она привыкла к жизни среди чужих людей. В обиду себя не давала, была смелой, твердой, и к ней не очень задирались. Помнит, как мальчишки-украинцы стали дразнить ее кацапкой. Но потом началась война. Майя и остальные дети в ночь уехали, а утром  в город пришли немцы. Детский дом эвакуировали в Ташкент. Там было тяжело, голодно. У Майи развился авитаминоз

Из воспоминаний Майи Бодровой: «Мы начали лазать по садам за урюками, ну я раз забралась, я ловко лазала, и мы немного понимали по-узбекски, не говорили, но понимали, и я слышу меня будто зовут, оглянулась и увидела, что ко мне подходит старик-узбек. Он начал мне нотацию читать: «Мне урюков не жалко, подойди, спроси». В общем, там тоже были разные люди, но нас, детдомовских, жалели. Мы перестали лазать по частным садам, начали по колхозным. Мы собирали зеленые яблоки, урюк, но там мальчишки с собаками дежурили. Не представляю, как нам удавалось убежать от собак, нас иногда пристраивали туда работать, резали зеленые яблоки для отправки в Москву»              В 1943 году Майю забрала тетя

Майя в детстве употребляла много рыбьего жира, была крепкая. Она считает, что это ее и спасло. Многие умирали, как будто таяли, они только чай пили и все. Но однажды Майя в искупалась и простстудилась, лежала больная, к ней нникто не подходил. А она лежала, не вставая. Девчонки ее жалели, приносили ей сахарную свеклу, но несмотря на голодовку она не ела.  Ее от одного вида на еду тошнило. Дети сами топили печку, их как будто бросили, укутывались в какие-то пальто. Было холодно, потом  к ним пришла женщина из колонии в гимнастерке,  налетела на Майю, хотела отрезать майины косы, но девочка не далась. Ей уже лет 14 было. И пионервожатый заступился за нее, сказал, что у девочки свой мир, и нарушать его не нужно.

Обстановка в эвакуации была жуткой, чтобы как-то продержаться, Майя ходила на кухню, просилась дежурить, но и на кухне ничего  не было, варили суп из пустой крупы. Летом детей пробовали приспосабливать к сельскому хозяйству, а зимой хлопок заставляли обирать, а он колючий, и когда его собирали, плакали очень. Потом детей отправили на свеклу. За детьми смотрели три старика, чтобы они не утащили свеклу: им ее было жалко, а детям есть хотелось. Майя, как старшая, предложила закопать редьку в яму, они так и сделали. А ночью старики пришли и откопали и утром на Майю кричали, говорили что-то по-узбекски. Майя Николаевна вспоминает, что они сами таскали, а детям не давали. 

Были тутовые деревья. Сначала узбеки разрешали детям ягоды рвать, а потом запретили. Дети на костре хлопок жарили, из коробочек зерно вытаскивали, но это только летом.  И вот им сообщили, что повезут на работу в ПТУ. Все обрадовались - в ПТУ хоть питание. Повезли в  город Наманган в шелкомотальный комбинат. У Майи была подружка татарка Асия - плотненькая была. Как вспоминает Майя Николаевна: «И вот мы приехали - казенные стены, все так не уютно, мальчишки ходят, нам говорят, идите, покупайте себе миски и ложки. Хорошо, что  у меня деньги были, кормили, как в тюрьме, тарелку так же через окно передавали с баландой. Дали нам кровати. Три дня прожили, и вдруг комиссия пришла, нам было страшно, не хотелось идти на комиссию, но пришли. И там меня врач молода женщина послушала и сказала, что я там пропаду, потому что у меня что-то с легкими было. Она меня, можно сказать, спасла.

И еще спас случай.

 Майя гуляла по городу, и присела отдохнуть около одного здания. Из здания вышел мужчина лет 35-ти. Он подошел к Майе и спросил: «Девочка, а чего ты здесь сидишь?». Независимая Майя как всегда смело и гордо отвечала: «Хочу и сижу!». Тогда мужчина спросил ее, где она живет и узнал, что в детдоме. Потом расспросил,  как она туда попала, как их кормят. Потом он спросил Майю, хочет ли она в санаторий. Конечно, девочка ответила, что хочет. Через некоторое время мужчина пришел в детдом и взял  Майю и еще трех человек - больше он не мог и поместил их в санаторий. Там были  ленинградские эвакуированные после блокады дети. Они жили отдельно от всех, над ними смеялись из-за того, что им все время хотелось есть, не понимая, какой голод они пережили. И это было страшно. Майя всегда заступалась за них. Блокадных детей  кормили по семь раз в день понемножку, а всех остальных три раза.

В санатории Майя немного поправилась и Цой – тот мужчина, который определил ее в санаторий - сказал, что  она ему понравилась, и он хочет ее удочерить. Но девочка ответила, что  у нее есть родители, тетя в Душанбе. И тогда она написала отчаянное письмо тете: «Если вы меня не возьмете, я тут умру!». И она   никак не могла понять, почему они ее не берут, а добраться было сложно, не было железной дороги.

Дядя был начальником промтоварного отдела. Он уговорил одного знакомого и тот, когда поехал в командировку, забрал девочку. Было лето, собрали пожитки. Майю привезли на квартиру к Цою, у него Майя переночевала, потом с другим человеком ехала  в кибитке, -в общем, ее передавали по цепочке. С дядиным знакомым ей нужно было ехать в поехде до Душанбе. Майе было страшно ехать с чужими мужчинами – то с одним, то с другим. Тем более, что у дядиного знакомого был билет на поезд, а у Майи нет. Ее задачей было пробраться в поезд, а у того человека были деньги, чтобы заплатить штраф.  Он затолкал испуганную девочку на третью полку, и она лежала там, не высовываясь, но пришел контролер, и ее  обнаружили. Дядин знакомый дал денег, и девочку оставили в поезде.

Так они доехали до Душанбе. У дяди детей не было, Майя у дяди с тетей так откормилась, что, когда через девять дней пришел Артур Львович, который привез ее к дяде, он не узнал ту запуганную, молчаливую девочку. Майю приодели, и она поправилась.

Майя проучилась в Душанбе год, потом они поехали в Москву, потому что тетя с дядей тоже были эвакуированы из Москвы.  Они ехали десять дней, уже к другой тетке, у которой была одна комната. Майя Николаевна уже год училась в Москве, ждала свою маму со спецпоселения, которая  должна была вернуться в 45 году. Но мама приехала только в 46-м. Тогда они с мамой достали билет на Пензу «на  пятьсот десятый веселый» - так медленно он шел. И  ехали от Москвы до Пензы неделю. Они жили в Пензе на углу улиц Кураева и Кирова, там, где сейчас ЗАГС. 47-й год был жутким. Маму Майи снова хотели забрать, но ее хорошие люди на  работе спасли. Был 1952-й год, и пошла новая волна арестов тех, что уже был судим. Мама Майи работала на Бакунинской, а  жили они на Плехановской. Мама была сторожем и уборщицей. Она очень уставала, и дочка ей помогала иногда мыть полы. Маму на работе уважали, там был хороший коллектив. Квартиры у Майи и ее мамы не было, и они жили в комнатушке у мамы на работе. Майя училась в машиностроительном техникуме. Когда за Ольгой – мамой Майи – пришли на работу из НКВД, на нее заступился начальник отдела кадров. Он сказал, что Ольга не болтливая, трудолюбивая, просил оставить ее в покое. И как ни странно, за Ольгой больше не пришли.

А про Николая Ольге и Майе вначале сообщили, что он умер в лагере от воспаления легких, и только спустя много времени они узнали, что он был расстрелян через год. Но место расстрела и захоронения Майе Николаевне до сих пор неизвестно.

 

Мне в руки попал Оперативный приказ Народного Комиссара Внутренних Дел Союза С.С.Р. №00447 об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и др. антисоветских элементов от 30-го июля 1937 г. гор. Москва.

В этом приказе меня поразили цифры. Невероятно, но факт: уже с самого начала были заданы точные нормы в точных числах о том, сколько врагов народа должно было быть в той или иной области!

Норма на хлеб, зерно, одежду – это я понимаю, но норма на количество изменников, преступников, преступления которых ещё не раскрыты – нет, этого быть не может. Никто не знает с точностью до человека, сколько в следующем месяце будет выявлено карманников,  взяточников или изменников Родины. Точность в приказе, спущенные сверху в административном порядке цифры говорят о запланированной акции, целенаправленном претворении в жизнь …. Акция, невероятная по кровавости и «людоедству»  была санкционирована Иосифом Сталиным (приказ).

И еще одно: за таким указом непременно последует желание служащих исполнить его по возможности более точно и не навлечь на себя недовольство вышестоящих чиновников, руководства, не навлечь на себя репрессии.

Какое количество порушенных жизней явилось следствием такого приказа, чтобы исполнители могли ощутить себя в безопасности, проявив максимальную добросовестность, и ни в коем случае не проштрафились?

Разве так можно?