Судьбы в ХХ веке::Семья при Советской власти::Рассказ неприметной женщины

VIII ВСЕРОССИЙСКИЙ КОНКУРС ИСТОРИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ РАБОТ СТАРШЕКЛАССНИКОВ «ЧЕЛОВЕК В ИСТОРИИ. РОССИЯ – ХХ ВЕК»

Рассказ неприметной женщины

Автор: Родионова Ксения, ученица 8 класса средней школы им. М.Н. Загоскина с. Рамзай Мокшанского района Пензенской области.

Руководитель: Филатова Валентина Николаевна, учитель истории

2007

Живет в Рамзае тихая неприметная женщина, с добрыми глазами, теплой улыбкой и удивительной судьбой. Слушая ее рассказ о том, что пришлось ей пережить — диву даешься, как не заледенело ее сердце, и не очерствела душа.

Ее судьба — это судьба целого поколения, которому пришлось пережить годы коллективизации и раскулачивания, военное лихолетье и голодные послевоенные годы. Но где бы она ни была, какие бы испытания ей не пришлось переносить, она сберегла самое главное - тепло своей души. И сегодня наш рассказ об этой удивительной женщине, Давыдовой Василисе Ильиничне.

Родилась Василиса Ильинична 22 марта 1927 года, в крестьянской семье в селе Рамзай, на улице Новички. В семье было четверо детей: три дочери и сын. Жили в достатке: была лошадь, корова, овцы и птица. Был и сельскохозяйственный инвентарь. В поле был участок, и Васену (так ее звали в семье) часто брали родители с собой в поле нянчить младших детей. На меже ставили оглобли, накрывали их холстиной, вешали зыбку. Хотя ей самой в то время было 5 лет, но она уже считалась помощницей.

Но в 30-е годы, во время создания колхозов, семью сочли кулацкой и весной забрали скот, сломали сарай, так что курам негде было ночевать и они каждую ночь усаживались на ветки ветел, которые росли около дома.

Василиса Ильинична вспоминает: «Я помню, как почти каждую ночь наша лошадь уходила из колхозного табуна, приходила домой и терлась об угол дома, а мы из окна со слезами на нее смотрели. А однажды вечером к нам прибежали, (кто я уже сейчас не помню) и сказали, что из колхоза едут с плетенками забирать у нас кур. Мы взяли хворостины и распугали всех кур, уже сидевших на ветках. Так вот и сохранили их ».

Вскоре отца Василисы Ильиничны стали преследовать, и, чтобы избежать ареста, он тайно уезжает на Кавказ. Его не было целый год, вернувшись, он устроился работать на железную дорогу в городе Пензе. Старшая сестра ушла работать на велозавод. Они получали зарплату, поэтому жить начали в достатке, по словам Василисы Ильиничны. Мать продолжала работать в колхозе «Центросталь». Он объединял ряд рамзайских улиц: Новички, Московская, Яковка, Ухтинка, Курмыш, Рубиловка и Маленькая уличка (небольшая улица, которая тянулась от того места, где сейчас мотель, в сторону «Чайника»). В семье уже были деньги, и раз в неделю мать посылала десятилетнюю Васену в Пензу за тестом. Утром она шла на станцию Рамзай, садилась на поезд. В городе ее встречал дядя, Василий Петрович Курносов (очень интересной судьбы человек). Они покупали 4 килограмма теста, раскладывали в 2 мешочка «наперевес», дядя сажал ее на поезд, и она поздно ночью возвращалась назад. Василиса Ильинична говорила, что было очень страшно идти домой 3 километра в темноте.

Перед войной в дом пришло горе - умерла старшая сестра, которая к этому времени уже работала в г. Пензе на заводе. Работала она во вредном цехе и отравилась, несколько дней лежала в больнице, врачи пытались ее спасти, но не удалось.

А вот так встретила известие о войне Василиса Ильинична: «В 1941 году после окончания учебного года некоторых учеников из нашей школы, в том числе и меня, направили в пионерский лагерь. Он находился в Чаадаевке, в лесу. Там я и узнала, что началась война. Что такое война я и понятия не имела, только по книгам, но это слово мне казалось тогда очень страшным.

В лагере сразу же были выставлены посты и расставлены дежурные. А мы ходили по территории с какой-то опаской. После окончания смены за мной приехал отец. По дороге домой мы с ним заехали в Пензу. В магазинах меня поразило то, что с прилавка исчезли продукты. А отец мне сказал, что хлеб теперь дают по карточкам.

Началась нужда.

Отца на фронт не брали: у него была бронь, но дома он появлялся очень редко, хорошо, если раз в месяц».

Пришла осень, и Василиса Ильинична продолжила учебу в школе. Правда, теперь учебу ученики совмещали с работой. В школу нужно было заготовить и привезти дрова — отправлялись все старшеклассники рано утром в Арбековский лес. Там готовили бревна, грузили их на подводы, что давали колхозы, а уже в школе пилили и кололи. А еще молотили в колхозе зерно. В августе работали в поле не только днем, но и лунными ночами — скирдовали рожь. А зимой скирды перевозили в колхозный сарай и там молотили. Техники было очень мало, поэтому за лето не успевали обмолачивать зерно, обмолот продолжался и зимой. Молотили цепами. Очень сильно уставали, но, несмотря на усталость, находили время на отдых. Пели песни, частушки, плясали. Заводилой была молодая учительница Валентина Васильевна Фролова, она очень хорошо играла на балалайке.

Да и еще было одно развлечение - в школе показывали кино. Но это было дорогое удовольствие, за него нужно было платить. У кого денег не было, а таких было в то время очень много, по очереди подглядывали в щели.

В войну школьники сеяли махорку, затем ее убирали, сушили, а зимой шили руками кисеты, украшали их вышивкой, наполняли этой махоркой и отсылали на фронт. Кроме этого вязали варежки и носки, которые сначала отдавали на проверку учительнице Вере Дмитриевне, если вязка была не аккуратной, она заставляла переделывать, и только после этого отсылали на фронт. Теплыми словами вспоминает Василиса Ильинична и других учителей: Марию Петровну, Елизавету Петровну, Марию Васильевну. А учительницу литературы Бурмистрову Евдокию Парфирьевну (жила она на ул. Алексеевке) во время войны все ученики считали богатой, т.к. у нее было три пальто и много платьев. А директором школы в то время был Пономаренко Андрей Константинович.

Василиса Ильинична вспоминает такую историю: «В самом начале войны нас обокрали. Мать шла с поля, а на дороге сидела уставшая женщина, увидев мать, она заплакала и стала жаловаться, что совсем обессилила, истерла все ноги, что она беженка, всех потеряла и не знает, куда ей податься. Маме стало ее жаль, и она привела эту женщину к нам домой. Отдохнув дня два, она стала помогать по дому, смотрела за больной сестрой и маленьким братом, а мы с мамой работали в колхозе. Но однажды, придя с работы домой, мы увидели, что сундук взломан и очень многих вещей в нем нет, а вещи были хорошие, т.к. отец до войны часто ездил в Москву и оттуда привозил. Одна из соседок нам сказала, что видела нашу «жиличку», она утром уходила в сторону Большой дороги (так в Рамзае называли дорогу, которая шла в сторону Пензы) с большим узлом. Поплакали, погоревали, а деваться некуда - где ее найдешь».

В 1943 году в дом пришла страшная беда - умерла мать. Василиса Ильинична так об этом вспоминала: «11 января 1943 года мама вместе с другими рамзайскими женщинами пошла в Мокшан за продуктами и за курами. Дед пытался ее отговорить: «Не ходи, будет буран». Да и у меня как сердце чувствовало, что что-то страшное должно случиться. После обеда я не отходила от окна, то и дело выбегала на улицу, где, как и говорил дед, разыгралась метель. Уже ближе к ночи пришла женщина, с которой мама пошла в Мокшан, и сказала, что мать устала и осталась около Дубравы на дороге ждать помощи. Мы побежали в наш колхоз «Центросталь» за лошадью, но конюх, Алимов Федор, лошади нам не дал. Ни с чем вернулись назад, а вскоре в нашем доме собрались родственники, и мы пошли в другой колхоз, «Красный партизан», что был на Пугаловке. В нем работала наша двоюродная сестра, Клавдия Павловна Исаева, счетоводом. Одни родственники побежали на конюшню вместе с сестрой, а мы пошли пешком к Дубраве. Буран к этому времени утих, небо стало ясное. Когда мы подошли, мама сидела, прижавшись к столбу, и у нее были открыты глаза. Она замерзла. А рядом стояли санки с продуктами. Я до сих пор, закрываю глаза и вижу эту картину. Подъехали на лошади, забрали ее домой. Много лет спустя, я узнала, что в тот день мимо теряющей силы матери проезжала на лошади ее родная сестра с мужем, мама попросила, чтобы они ее взяли, на что тетка ответила: «Мы не можем тебя взять, с нами едет колхозный начальник, а ты не колхозница». (Хотя мама работала в колхозе, но, т.к. отец работал на железной дороге, маму не считали колхозницей). Так в 14 лет я осталась за старшую в доме, воспитывая больную сестру и четырехлетнего брата. Было очень тяжело, но жили мы дружно».

Пришла весна. Нужно было сажать огород. На пятнадцати сотках посадили картошку. Рядом с огородом была пустошь, заросшая бурьяном, и дед посоветовал внучке раскопать ее и посадить на ней просо. Василиса Ильинична так и сделала. Дед пришел, принес ей немного семян и на вскопанном участке помог посеять просо. Дети уже мечтали о том, как зимой будут есть кашу и печь лепешки. Но через несколько дней из колхоза пришла женщина и заявила, что это ее земля, и стала по просу сажать картошку. Василиса Ильинична заплакала и побежала за дедом. Пришел дед и стал кричать на женщину: «Тебе что земли мало, посмотри, сколько ее пустует, бери, сколько хочешь и копай, а ты пришла на сиротские слезы». Женщина ушла, но на этом история не закончилась. Наступила осень. И к Курносовым на огород пришли женщины из колхоза Хлыстова Меланья, Алимова Ксения, Глухова Евдокия, Елка Каноркина (так ее все звали в Рамзае) и сказали, что председатель колхоза (Хлыстова Евдокия) приказала им выкопать картошку для колхозной столовой, за излишки земли, хотя кругом пустовало очень много земли, и она зарастала бурьяном. Так семья осталась зимой без картошки. Хорошо, что мир не без добрых людей. Соседи как могли помогали сиротам: кто молока принесет, кто картошки.

А тут новая беда. Несмотря на то, что на руках у Василисы Ильиничны были дети, она продолжала и учиться в школе, и работать, как и все в колхозе. Но, разрываясь между детьми, школой и работой, не могла выполнять все трудодни (таких, как она, в колхозе было очень много). Ее вызвали в сельский совет и сказали, что отдают под суд.

«Вместе с другими колхозниками, меня повезли на поезде в Нечаевку, в суд. Дорогой кто-то сказал, что якобы нас всех отправят на лесозаготовку. И, когда меня позвали в кабинет судьи, я там расплакалась и стала причитать: «Куда же я теперь дену Гришу». «Кто такой Гриша?» - спросил меня судья. «Мой брат, ему 5 лет». Судья стал расспрашивать меня, где я живу, с кем, сколько трудодней у меня. Потом помолчал и говорит: «Выйди пока в коридор, я тебя потом позову». Я вышла, села на лавку, а у самой душа в пятках. Через некоторое время меня позвали опять в кабинет, судья посмотрел на меня с жалостью и говорит: «Иди-ка ты, дочка, домой, к своему Грише». Я выскочила из кабинета и не помню, как оказалась на вокзале. До поезда оставалось еще много времени, а тут как раз товарный отходить собирается, я на него и залезла, радуюсь, что домой пораньше приеду — дома-то все волнуются. Подъезжаем к станции Рамзай, а поезд не останавливается, и я выпрыгнула на ходу. Ободрала себе все лицо, колени, руки. Домой пришла вся в крови», - так об этом вспоминает Василиса Ильинична.

Она продолжала учиться в школе. Сначала ходила в ту, что стояла наверху села, закончив ее, ученики сдавали экзамен и переходили в большую, ту, где стоит сейчас наша современная школа. Но дети и работа отнимали все больше времени, и учебу пришлось оставить, но школу не оставила - стала работать в ней уборщицей.

Однажды, когда с учителями и старшеклассниками Василиса Ильинична (ей было в ту пору 16 лет) поехала летом на заготовку дров, попала в сильный дождь, простыла и долго кашляла, из школы ее отправили в рамзайскую больницу. После обследования у нее обнаружили бронхит, и ей пришлось очень долго лежать в больнице. Больница располагалась в усадьбе бывших помещиков Загоскиных. В одноэтажном каменном здании располагался стационар, а в деревянном — амбулатория, в которую вела очень высокая лестница. Около больницы был огромный сад, а территорию самой больницы обрамляли два ряда боярышника и сирени.

Война войной, но молодость брала свое. Хотелось и повеселиться. Глаза Василисы Ильиничны зажигаются теплым светом, когда она вспоминает эти редкие минуты юношеского озорства: «У нас в соседях жил старик, он всегда сеял репу. Мы идем с работы (летом всегда шли домой уже затемно), заберемся к нему, нарвем и едим. А тут только нарвали - старик бежит из дома. Ребята нам репу отдали, а сами побежали в другую сторону - старик за ними, а они бегут и еще в балалайку бренчат, чтоб он их след не потерял, на улице то уже темно было. А мы добежали до поляны, дождались ребят и съели эту репу. Однажды ребята пригласили нас, вечером, есть моркошку. Собираемся мы идти с подругами Авдеевой Верой, Хлыстовой Полиной, Алимовой Анной, Глуховой Анной, Алимовой Клавдией, а мать одной из подруг говорит: «Да, поди, на наших огородах и нарвали вам моркошки». И как потом оказалось, мы действительно ели свою морковь. Обиделись мы на ребят и перестали ходить на улицу. Вечерами сидели около дома на лавочке, посидим немного и спать. Про нас ребята даже частушку сочинили, в ней были такие слова: «Новичковские девчонки записались в бабушки...». А к нам на улицу стал ходить балалаечник Слава, ребятам с улицы, где он жил, это показалось обидным, и они решили нам отомстить. Однажды, когда мы пошли провожать Славу, идти нужно было через ручей, по мостику, произошла такая история. Туда прошли нормально, а когда пошли обратно, на мостике нас уже с хворостинами ждали ребята, мы кинулись от них напрямую, а там - болото. Домой прибежали все грязные и в тине».

А тут пришла и первая любовь. Звали его Алимов Александр Степанович, жил он на другой улице. Да разве расстояние помеха. Но помеха нашлась - это родители Александра, которые заявили, что «голодранка» им не нужна. Горько и обидно было это слышать. Не одну ночь лились слезы в подушку. На всю жизнь запомнит Василиса Ильинична это слово.

Закончилась война. Подрос брат у Василисы Ильиничны, и его нужно было провожать в школу. Отец сшил ему шубу из своего полушубка, а дед сплел лапти. Ходил он в ту школу, что находилась наверху Рамзая. Зимой, когда на улице начиналась метель, Мария Васильевна (Гришина учительница) не пускала его домой, оставляя ночевать у себя: уж больно мал он был.

Во время войны и после войны семье помогал дядя, Курносов Василий Петрович (который в то время жил в Пензе). В Дубраве была желтая глина, Василиса с сестрой и братом ее носили домой, сушили, растирали и отвозили к дяде в Пензу. Он ее продавал (из нее делали желтую краску), а на деньги вместе с Василисой покупал пшеницу. Дома ее мололи, и был хлеб. В колхозе на трудодни хлеба не давали.

Отец стал часто болеть, работать в Пензе стало трудно. По инвалидности он получил пенсию, но продолжал трудиться, в 1947 году он перешел работать на станцию Рамзай. Работал на водокачке. Дома стал бывать чаще. Часть заботы о сыне и больной дочери он взял на себя.

Василисе шел двадцатый год. И как любой девушке не хотелось отставать от моды, а в моде в это время были белые шерстяные платки с кистями. И уж очень захотелось ей иметь такой платок, причем связанный своими руками. Она идет к соседке и просит ее научить вязать платки, но нужна овечья шерсть, а у них в хозяйстве были только козы. И Василиса начинает просить отца продать одну козу, а на эти деньги купить овцу. Без смеха не может она вспоминать эту историю и рассказывает о ней так: «Наконец, отец согласился продать одну козу. Навязали мы два пуда сена, положили козу на салазки и зимой пешком пошли в Пензу на базар. Дорогой начался буран. Идти стало тяжело, а тут еще коза начала орать на санках. Подошли мы с отцом к ней, а она объягнилась. Отец снял с себя кожух, обтер козленка сеном, завернул его и мы пошли дальше. Вскоре показался поселок Арбеково, и отец решил зайти к знакомым отдохнуть, подходим к дому, оглядываемся, а козы - нет. Я побежала искать ее. Навстречу едет мужчина на лошади, я к нему, не видел ли он по дороге козу, он говорит, что в сосняке видел, как что-то шевелилось. Я бегом туда. Смотрю, ребята-фезеушники крутятся в сосняке, подхожу и вижу: наша коза. Узнав, что это моя коза, они стали надо мной смеяться: «Какими кусками ты бросаешься, красавица! Все приданное раскидаешь!». А я рада до смерти, что коза нашлась — ведь это мой платок. А она уставшая, я ее еле тащу. Хорошо отец мне навстречу с санками шел. Оказывается, он уже продал козу с козленком здесь же в Арбеково за 600 рублей. Отдохнув, мы двинулись в Пензу, ведь надо было еще продать сено.

Пошел снег мелкий и колючий, он больно сек лицо. В Пензе мы зашли к дяде, он стал ругать отца за то, что в такую погоду он меня тащил за собой. А утром у меня вздулось все лицо — обморозила. Но заветная мечта была близка, так что обмороженное лицо - не в счет. И уже в следующий выходной я уговорила отца идти в Мокшан и купить белую овцу. Ходим мы по базару, а я все никак не выберу, но вот, наконец, я увидела то, о чем мечтала. Ведем овцу домой, а с нами вместе шел дядя Паша Косолапкин и дорогой он разглядел, что это не овца, а баран. Но деваться уже некуда. Дома мы откормили его, остригли, потом зарезали и мясо продали — денег выручили больше, чем затратили. Но самое главное - у меня теперь была шерсть на платок. Соседка отпряла мне ее, научила вязать. И все свободные минуты я сидела со своим платком. И, наконец-то, моя мечта, белый платок с кистями, - сбылась».

Но была у Василисы и еще одна мечта - посмотреть мир. И вместе со своими подругами (Мокшанцева Мария, Ротанина Мария и др.) отправилась она на торфоразработки в Ивановскую область. Но эта романтика оказалась тяжелым трудом. Торф резали пластами и складывали в штабеля для просушки. Эти пласты были очень тяжелыми. Между штабелями торфа были прорыты арыки, и постоянно ходить приходилось по воде. Работали от восхода до заката. Так что не только посмотреть мир, но даже выспаться не всегда удавалось. За этот адски тяжелый труд давали паек - 800 грамм хлеба, а за перевыполнение плана еще 300.

Об этом времени Василиса Ильинична вспоминает так: «Мы работали целыми днями. А в выходные дни, которые были не так часто, шли на рынок, чтобы продать сэкономленный хлеб и купить себе что-нибудь из вещей.

Недалеко от того места, где мы работали, была низина, и там паслись козы. Они приходили сюда из близлежащей деревушки. Мы с девчонками потихоньку спускались в эту низину, мыли в ручье, что здесь протекал, галоши, ловили коз и в них доили. Затем поднимались наверх, где росла малина, рвали ее, складывали в калоши с молоком и ели. Это было так вкусно!

Но к осени мы очень устали. И решили убежать отсюда. Все наши документы хранились в конторе. Однажды ночью мы залезли туда и выкрали документы. Сколько же страха мы натерпелись! Чтобы нас не поймали, мы шли ночью, ехали только пригородными поездами, часто пересаживались с поезда на поезд.

Однажды в поезде произошел такой случай. У меня была большая корзина, в которую я сложила все свои вещи. Там же лежали и отрезы сатина, что я выменяла на хлеб, метров 30 или 40. Когда мы вошли в поезд, я ее поставила около лавки, а сама села на лавку. На корзину села моя подруга. Ночью чувствую, что под лавкой кто-то шевелится. Я потихоньку стала толкать подругу, она проснулась, встала с корзины, а в корзине - дыра. Я бросилась бежать по проходу и в следующем купе увидела мужика, у которого было что-то набито за пазухой. Я подлетела к нему, схватила за грудки (откуда и сила взялась: я была ростом маленькая и худая) и давай его трясти. У него фуфайка распахнулась, и все мои вещи упали на пол. Он вырвался из моих рук и побежал по проходу, а мне уже было не до него: я рада была до смерти, что вещи свои вернула. Корзину пришлось бросить, она была так разрезана, что уже ничего в нее положить было нельзя. У меня был мешок, сложила все в него и всю оставшуюся дорогу не выпускала его из рук».

Приехав домой, Василиса Ильинична долгое время даже на улицу не выходила, все боялась, что за ней придет милиция и ее заберут. Но летели дни, никто не приходил, она стала успокаиваться.

1947 год был голодный. На шее у отца, где кроме нее было еще двое детей, сидеть было стыдно. В декабре, взяв 30 рублей и ведро картошки, поехала в Пензу искать работу. У отца на железной дороге оставались друзья, которые и помогли ей устроиться.

Об этом времени Василиса Ильинична говорит так: «Работы я не боялась, и вскоре меня отправили учиться на бригадира. Вместе со мной учился молодой человек из хорошей зажиточной семьи. Однажды он пригласил меня к себе в гости, чтобы познакомить с родителями. И вспомнила я, как когда-то в другой семье назвали меня «голодранкой», побоялась, что и здесь скажут то же самое, и отказала ему.

Закончив учебу, вернулась назад, и меня назначили бригадиром. В бригаде у меня в основном были одни мужчины-татары, но работали мы дружно, они меня уважали. Однажды нам дали задание сложное, но сделать его нужно было за один день: уложить железнодорожный путь на перегоне. Мы с этим заданием справились. К празднику 1 Мая мы получили премии. Мне дали отрез кашемира на платье и значок «Отличный путеец». А начальник наш, пожимая мне руку, сказал: «Вот с кого берите пример. Мал золотник, да дорог!».

Здесь же я встретила и своего мужа, он тоже был путейцем. Сирота из семьи репрессированных, мой земляк. Семья когда-то тоже жила в Рамзае на улице Большая дорога. Его отца, Давыдова Алексея Петровича, признали кулаком, арестовали и посадили в тюрьму. И все это за то, что в хозяйстве было 2 лошади и нанимали для уборки урожая двух работников. Семью из дома выгнали. Дом сломали. В семье было 5 детей: старшие, чтобы избежать ареста, уехали в Пензу (в городе легче было затеряться). А младших разобрали родственники и соседи. Мать, чтобы не быть арестованной, пряталась днем в овраге в кустах, а на ночь ее брала к себе бывшая соседка Мокшанцева Дарья Степановна. Виктор (муж Василисы Ильиничны), тогда был еще маленький, а когда подрос, ушел из дома в Пензу на железную дорогу, где мы с ним и познакомились.

В 1953 году мы поженились. «Голодранкой» называть меня было некому».

Молодым дали вагончик, там родилась дочь. Днем Василиса Ильинична сидела с дочкой, а ночью ее сменял муж, а она шла на работу. Семь лет с детьми прижили в вагончике, а в 1960 году получили комнату на общей кухне. И только в 1969 году семья получила 2-х комнатную квартиру.

Всю жизнь Василиса Ильинична проработала на железной дороге в Пензе, а когда ушла на пенсию, приехала с мужем вновь в Рамзай и до сегодняшнего дня живет в родном селе.

Слушая ее, удивляешься, как, пережив все это, не очерствела ее душа, не иссякла ее доброта. А ее глаза – сколько в них тепла и света.

Непростая судьба выпала на долю Василисы Ильиничны, это была судьба не только многих русских женщин того времени, но и судьба самой России.