Периоды российской истории::Из века ХХ в век ХХI ::От деревни моей не осталось следа

От деревни моей не осталось следа…

Автор: Яшин Антон

Руководитель: Тимошина Наталья Сергеевна,учитель географии

МОУ СОШ с. Гуленовка

2007

 

С чего начинается родина? А кто из нас задавался таким вопросом. Мы – дети нового времени, дети новой эры, эры компьютеров и роботов. Когда жизнь зависит целиком от себя самого, от знаний и умений, накопленных в голове. И разве важно, где ты родился и вырос. Главное, как сложится твоя дальнейшая судьба, какую жизнь ты сам себе построишь. И порой никто из нас не задумывается, что станет с родным домом и селом, где ты провел свои детские и отроческие годы. Где, весело резвясь, гонял с друзьями на велосипеде, лазил по деревьям, дразнил собак и вместе с ребятами воровал яблоки из соседских садов. Сейчас оставаться в селе не престижно – работы нет, денег нет, а кормить семью надо, и детям дать хорошее образование тоже надо. А во многих деревнях и школы становятся проблемами. Вот молодежь и рвется в город, где еще пока можно попытаться ухватить судьбу за хвост. Город – это лотерея, либо пан, либо пропал. И какая разница, где ты живешь; на тысячу верст кругом Россия – родной край. Поэтому родина у всех одна, но для каждого она такая разная. Для кого-то горы, леса и долины, для кого-то просторы степей, а кому-то вечная мерзлота и лето маленькое и холодное. Малая родина для человека – это место, где он родился, где провел свое детство, где он вырос. С самых ранних дней ребенок с молоком матери всасывает любовь к родной земле, именно здесь он пытается делать свои первые неуверенные шаги. А первые слова?

Идут годы, и ты вместе с пока еще малым опытом жизни начинаешь познавать мир, впитывать атмосферу края. У каждого человека малая родина ассоциируется с родным домом, с природой, окружающей его, с самыми первыми друзьями. И где бы ты ни был, в какой стороне не находился, все равно тебя будет тянуть домой – к матери, отцу, к некошеным лужайкам, крикливым петухам и, конечно, стакану холодного молока с горбушкой теплого ароматного хлеба.

Мой отец, а также его родители, мои бабушка и дедушка, их родители, а также все его родственники: тети и дяди, кузины и кузены – короче говоря, все проживали в деревне. Поселение было небольшим, всего пятьдесят дворов. Она утопала в зелени садов – и ее деревянные и саманные домики дремали в палисадниках, зачарованные тишиной пустынных улиц. Шумливые воробьи путались в пушистых ветвях вишни, вороватые вороны и галочки разрывали мусорные кучи. И только куры небольшими группами купались в придорожной пыли и искали выползков, крупных червей, выбиравшихся из земли на белый свет. Солнце било в глаза, и травка была яркая-яркая, и золотые цветы были прекрасны. Так светло было кругом, так пышно дремали под солнцем зеленые ветла. Тихие облачка недвижно стояли в небе. И так все было хорошо и завораживающе. Сколько солнца! И как пахло травой! Голубой венчик цикория закрывал собою весь мир. И пахло солнцем! Тысячи желтых глазков, точно малюсенькие подсолнечники, - одуванчики глядели с откосов. И свежестью и простором веяло вокруг.

А вправо и влево от деревни, за вереницей зеленеющих ветел и роскошных садов, тянулись поля. Это было заманчивое тишиной и привольем царство. Вольное солнце, черные полосы полей и луга, на которых мерно паслись отары совхозных овец. Но где же располагалась эта таинственная деревенька?

В 40 километрах от районного центра Сердобска среди бескрайних полей раскинулась деревенька Мокшан. Дребезжащая гладь реки разделяла его на две половины, которые соединялись деревянным мостком, в народе называвшимся переходом. Несчетные стаи гусей, белых и серых, заполняли пространство реки, от чего оно казалось живым, гогочущим разными голосами.

По берегу бежали избы пологим изломом, и дымком-то пахло, и травой.

Из воспоминаний жительницы села Мокшан Яшиной В.Г. 1949 г.р. «Над каждой крышей высокий шест скворечницы. Неровные стекла окон отливали цветами радуги. Перед каждой избой чинно стояла исправная лавочка; на завалинках кошки свернулись клубочком, насторожив прозрачные ушки; за порогами темнели прохладные сени. Окошко сенника затянуто марлей, чтобы не просочился комар. А внутри дома, под лавками и за печкой, словно кто-то притих, а на столе таинственно и музыкально тоненько поет самовар. Чего только не слышалось в этом напеве! И холодный посвист январской вьюги, и свадебный колокольчик, а то вдруг песня неведомого бабьего хора, не спетая еще песня и самая первая песня, которую ни за что не запомнить, так она хороша и так неуловима.

Со двора приходила с подойником мать. Она в сенях, за закрытыми дверями разливала молоко, и было слышно, как оно домовито журчало, и кот, тяжело спрыгивая на пол, бежал канючить теплого молока. А как хорошо молоко прямо из погреба с ломтем теплого хлеба. Стенки горшка покрыты росинками, точно бисером, а ты пьешь и пьешь, и нет никакой мочи остановиться».

Деревня в нескольких местах рассечена глубокими оврагами. Крутые склоны их уходят далеко вглубь. По бокам головастые, книзу исщепленные ракиты. Самые смелые из них боязливо спускаются по песчаным овражьим бокам. В одном овраге бежит робкий ручей, на дне которого мелкие камешки словно дрожат сквозь светлую рябь. А когда далеко во все стороны раздвигалось и дрожало от жары небо, когда мглистая синева заслоняла полсвета, и солнце плавало в ней с утра до вечера, как хорошо было спуститься по склону оврага, перепутанному цепкой травой, на самое дно. А там под самым обрывом притаился источник. Ты видишь, как большие серебристые пузыри, подпрыгивая и колыхаясь, поднимаются со дна, покрытого мелким, бархатным мхом. Юная ветла жадно раскинула над водою свои сучья. Бросишься на землю, напьешься вдоволь, но пошевельнуться лень. Ты в тени, тебе хорошо, а против тебя кусты раскалились и словно желтеют на солнце.

От одной деревни до другой, через необозримые поля и песчаные овраги, льнут к земле проселочные дороги. Глянешь кругом – какой вид! Пшеничные поля разбегаются широкими волнами. Заросшие кустами овраги вьются между ними. Продолговатыми островами разбросаны небольшие березовые посадки. Где-то плачут боязливые чибисы. Стадо куропаток, испуганное чем-то, вспорхнет со своим мягким «тррр» и полетит куда-то. Кузнечики, сверчки и медведки затянут в траве свою скрипучую, монотонную музыку. Большие желтые мухи неподвижно повиснут в золотом воздухе и вдруг отлетят, мошки завьются столбом. А впереди тебя мчатся неугомонные трясогузки, указывая путнику дальнейший путь. И хорошо идти домой мимо этих ложбинок по звенящему на разные голоса пространству, ступая по серой полосе, хорошо выезженной и покрытой пылью, как все дороги.

По правой стороне дороги на всем ее протяжении стояли световые столбы с двумя проводами. Становясь, все меньше и меньше, они около деревни исчезали за избами и зеленью. На проводах сидели вороны и равнодушно глядели на двигавшихся.

Первым зданием, которое встречалось на пути, был дом Маглевых. Это небольшая четырехугольная избушка, крытая соломой, с трубой. Одно окно, словно зоркий глаз, было обращено к полю и в зимние вечера, освещенное изнутри, далеко виднелось в тусклом тумане мороза. Оно не раз служило путеводной звездой как пешему человеку, так и конному, особенно в часы страшной непогоды.

Все дома, шедшие за ним образовывали улицу, которая, изгибаясь и вихляя, уходила вглубь деревни. Отдельно от других стоял клуб. В старые времена на этом месте возвышалась церковь, уходившая крестами в небеса.

Из воспоминаний бывшей жительницы села Сивуновой В.П. 1941 г.р.

« Я родилась в селе Мокшан в 1941 году, там же и проживала до 1980г. С 1963 года работала заведующей клубом. Сначала я работала в старом здании, построенном на месте сгоревшей церкви. Половину здания занимал медпункт, а половину – клуб. В 1968 году построили новое здание, и я продолжала работать в нём до 1980 г. Первые несколько лет моей работы в селе не было электричества. Играли на гармони и балалайке. Хорошими гармонистами были Сивунов Геннадий, Рубцов Леонид, Рубцов Михаил. На балалайке играл Сивунов Михаил. Под эту музыку устраивали танцы, было весело. В 1980 г. клуб закрыли, так как село стало распадаться, моя семья переехала жить в г. Сердобск.»».

Клубом считался большой деревянный дом, где по вечерам при лампах собиралась молодежь и группы постарше семьями. Из воспоминаний моего дедушки Яшина Анатолия Петровича 1946 г.р. « Улица словно расцветала, в ночных сумерках чернели ребячьи фигуры, и гармонист играл так хорошо, что дрожало что-то в груди. Из поля, с другого конца деревни, приходили перхуровские (с.Перхурово). Пока ребята здоровались, девчата охорашивались в сторонке. Гармонь часто вздыхала басами, переливы ладов вырывались из толпы и затухали, говор людей сливался в один постоянный звук. В здании клуба в большом ребячьем кругу сгрудилось много людей. Гармонистом был Сивунов Генка, он ловко перебирал пальцами кнопочки, и гармонь, словно живая, вздыхала на разные лады, то тихо, будто бы засыпая, то вдруг громче, разрывая пространство клуба. Плясать выходили несколько ребят и девчат. Они, приплясывая, звонкими, чистыми голосами пели частушки. Круг сразу становился уже от того, что задние хотели посмотреть на происходящее. Вдруг кто-то выступал вперед и пел высочайшим фальцетом. И голос, приятный и сладкий, играл и вилял, как юла. Певец вытягивал песню с особенным старанием, то умолкая, то вдруг подхватывая прежний напев с какой-то залихватской, заносистой удалью. И чувствовалась красота и сила народного слова русского, мягкость его, и ласка, и раздолье».

На каждый праздник готовили концерты. Участвовали и взрослые и дети. В клубе был бильярдный стол. Один- два раза в неделю привозили кино. А особым развлечением для деревенских было индийское кино. Тогда все, от мала до велика, собирались в здании клуба, чтобы посмотреть душераздирающую историю индийских героев. Места всем не хватало, поэтому размещали людей на внесенных деревянных скамьях. Народу набивалось столько, что яблоку негде было упасть. Мужчины курили, курили много, так что был виден луч кинопроектора. Но, не смотря ни на что, люди переживали вместе с героями фильма: радовались и огорчались. Некоторые плакали, тихо вытирая набежавшие слезы. Когда же все заканчивалось благополучно – все счастливые расходились по домам затемно, освещая фонариками дорогу.

Хоть деревня была небольшая, но в ней помимо клуба имелись магазин, школа, контора, где работали два бухгалтера, одна из которых моя бабушка, Яшина Валентина Гавриловна. Рядом с конторой располагались мастерская, кузница и баня, еще ниже стояли два амбара, в одном хранили зерно, в другом – шерсть. А через дорогу размещались кошары, в которые в зимнее время загоняли совхозных овец. Летом они содержались на открытом воздухе в специально построенных загонах.

На самой длинной улице деревни, почти в самом центре, располагался магазин. Он был зеленого цвета с высоким крылечком. В углу за дверью стояла голландка. Большое окно, закрытое железной решеткой, отделяло ее от прилавка. Чего только нельзя было найти в магазине, начиная всякой хозяйственной мелочью и заканчивая всевозможными продуктами. Хлеб привозили редко, раз в неделю, а зимой, когда дороги становились непроходимыми, и того реже, поэтому жителям приходилось печь его самостоятельно, и тогда по деревни плыл аромат теплого свежеиспеченного хлеба, от которого кружилась голова, и захватывало дух. Особой радостью для сельчан был приезд автолавки, здесь собирались толпы народа, разглядывающие и приобретающие различные товары.

В ста метрах от дома, где жили мои бабушка и дедушка, на краю деревни стояла школа – деревянный срубовой дом с низким крылечком, похожий на обычную избу. Мой отец, Яшин А.А. 1970 г.р. рассказывал, как он, будучи маленьким мальчиком, четырех лет отроду, бродил один по зимнему саду, рядом с которым располагалось здание школы. Было очень холодно: острый морозный воздух обжигал его щеки и нос. Он сильно озяб. И тут с крыльца школы его кто-то окликнул. Это была его тетя, Рубцова Тамара Гавриловна, она учительствовала здесь и предложила ему войти погреться. В сенцах он снял шапку и вошел внутрь, испытав некое сладостное волнение. Ребят училось немного, поэтому школа считалась малокомплектной. Его усадили за последнюю парту, и он слушал голоса отвечающих ребятишек, а когда прозвенел звонок, и наступила перемена, все пошли пить чай, согретый в электрическом чайнике. Он тоже вместе с ребятами и учительницей наслаждался крепким горячим чаем. Пил не спеша, обжигал губы, и приятное тепло разливалось по всем его окоченевшим членам. Окончательно согревшись – торопливо бежал домой, к матери, к теплой печке и стакану горячего молока.

И как хорошо было в этих привольных местах, где звонче пели птицы, светлее и выше казалось небо, как-то особенно прозрачен был вблизи воздух, а солнце теплее и ласковее. Прозрачнее были и знакомые ручейки, чудеснее, полные сокрытых сказочных тайн казались родные уголки, душистые поляны, заросшие земляникой, и более ароматнее и вкуснее самые спелые ягоды, скрывавшиеся в тени кустарников и листвы. А с какой радостью встречались первые дни зеленой весны, дни зацветания, жаркое лето.

Из воспоминаний бывшего жителя села Тимошиной Н.С. 1967 г.р. «Я проживала в селе Мокшан с рождения и до 1980 года, то есть всё детство. Об этом селе у меня самые тёплые воспоминания. Оно часто сниться мне по ночам. Я считаю его своей малой родиной.

Вспоминается очень живописная природа. Много зелени, около каждого дома свой большой сад с яблонями, вишней, дулей. Между улицами – зелёная трава по обе стороны дороги (машин было мало). Село делилось прекрасным большим прудом на две части: правую и левую. В дальнейшем я их так и буду называть, чтобы было понятно. Жители называли поход через пруд так: «Пойду на ту сторону», или говорили о происходящих событиях «на той стороне». «Стороны» разделял деревянный мост примерно метров 500 в длину. Часто, сидя на нем, удили рыбу.

Учиться я пошла в 7 лет. Школа находилась на правой стороне, примерно в километре от нашего дома. Сначала через переход меня провожала мама, а позже, я стала преодолевать этот путь самостоятельно. Моей первой учительницей была Тамара Гавриловна Рубцова. В классе было всего 4 человека: я – первоклассница и трое третьеклассников - Удалова Мария, Хохлов Сергей и Комаров Владимир. В 1974 году школа работала последний год, потом её закрыли, а учиться мы стали ездить в село Гулёновка, что располагалось в 7 километрах. В тёплое время года ездили на велосипедах или ходили пешком, а зимой жили в интернате, домой приезжали на выходные.

Традиции в селе в пору моего детства были примерно такие же, как и сейчас во многих сёлах. На Пасху мы собирали яйца, заходя в каждый дом и произнося «Христос воскрес!». На Рождество также бегали по домам и рассказывали рождественскую колядку.

« Рождество твоё, Христе Боже наш,

Возсия мирови свет разума,

В нём бо звёздам служащии звездою учахуся

Тебе кланятися, солнце правды,

И тебе ведети с высоты Востока.

Господи, слава тебе!

Хозяин с хозяюшкой, с праздничком вас!»

Нам давали деньги, кто по 20 копеек, кто по 10, а родственники - по рублю.

В будни детям было чем заняться и зимой и летом. Так как на местности было много склонов, зимой катались с горки на санках и лыжах. Летом купались на речке. Играли в «казаки- разбойники», прятки, догонялки. Едва с луговин сходил снег, играли в лапту.

Но откуда взялась деревня Мокшан? Старые люди сказывали, что давным- давно в селе Репьевка, что в Сердобском районе, располагалось имение князя Волконского. Он имел несколько десятков десятин земли, деревни с крестьянами, много денег. Наравне с православными в деревнях жили и работали крепостные колугурской веры (староверы). Однажды приехала его жена княгиня Волконская, она была очень властолюбивая женщина и не признавала эту веру, поэтому потребовала у мужа, чтобы он переселил всех крестьян этой веры в другое место. И князь, любивший свою жену, не осмелился ослушаться. Все крестьянские семьи с детьми и домашними пожитками были переселены на новые земли в степь. Облюбовав себе место возле неизвестной речки, они основали поселение. Так в 1790-е годы образовалась деревня Мокшан, а к названию еще была добавлена приставка Репьевский.

В самом начале 19 века мокшанцам, испытывающим острый недостаток в земле, была отведена земля южнее Кошкаровки. Так появились деревни новый Мокшан (или 2-ой), названный так для отличия от первого Мокшана, Мокшан 3-й (Катковский), Мокшан 4-й (Саловский). Мокшаном стала называться и ранее безымянная речка, вдоль которой поселились эти деревни. Таким образом было положено начало освоению последнего пустого угла Сердобского района, где веками царствовала степь.

Из воспоминаний жительницы села Мокшан Юлоськовой К.П. 1939 г.р.

« Наш Мокшан назывался Репьёвским, потому что в своё время его заселили жители из села Репьёвка, многие из них были староверами (их называли колугурами). Откуда их предки приехали в Репьёвку, я сказать не могу. Но по слухам, откуда-то из Сибири. По рассказам моей матери Яшиной Марии Федоровны в 30-е годы в селе была колугурская церковь. Батюшкой в ней служил Ушаков Антон (отчество неизвестно). Он проживал также в Мокшане. В селе были не только староверы, но и православные (где-то наполовину). Православные ходили молиться в другие села - Перхурово, Саловку. Батюшку в селе уважали, встретив, обязательно кланялись, в том числе и мы, дети. В 40-е годы церковь сгорела вместе со всеми документами. Стали молиться по домам. Чаще всего собирались у Ушаковых, Филипповых, Савинкиных. Батюшка умер в 1953 году.

Мои родители и их предки были староверами. Строго чтили престольные праздники, молитвы отличались от православных. Крестились двумя перстами. Возможно, еще раньше были и другие отличия, но об этом сказать не могу.

Православные и староверы уживались в нашем селе мирно, иногда только дети дразнили детей староверов колугурами.

По рассказам моей мамы, до революции в селе проживали богатые семьи. Она упоминала об имениях Абвашкина, Зеленцова (позже местонахождения имения так и называли – Зеленцов овраг). Богатой была семья Маглевых, у них была ветряная мельница. Много было середняков. Во время революции многих «раскулачивали» и ссылали в Сибирь, некоторые уезжали сами. Однако через несколько лет многие семьи возвращались. Так семья моей бабушки – Рубцовой Евдокии вернулась из Сибири через 5 лет.

В нашем селе были свои традиции. Обязательно отмечали свой престольный праздник – Дмитриев день (8 ноября), так как освещение церкви в селе произошло именно в этот день. Из других сёл приезжали гости, которых заранее ожидали. В соседних сёлах были свои престольные праздники: в Катковском Мокшане (Барыкине) – это была Казанская (4 ноября), а в Саловском Мокшане – Михайлов день (21 ноября). В сёлах в эти дни проходили народные гулянья.

Самым большим праздником была Пасха. До её наступления строго соблюдали пост. Детей тоже заставляли соблюдать пост, исключения делались только для грудных детей. Я помню, что в ночь перед Пасхой мы, дети, тоже молились. Бабушки не позволяли даже присесть всю ночь, было очень строго.

На Пасху обязательно ходили на кладбища. Ближнее кладбище так и называли – колугурское (оно есть и сейчас), а подальше было расположено православное кладбище, общее для нашего и Барыкинского Мокшана. Многие посещали в этот день оба погоста, так как умершие родственники в процессе смешения браков были и той и другой веры. Кладбища особо не отличались. На колугурском строго запрещалось ставить на могилу стаканы, чашки и другую посуду.

Соблюдали все Спасы – Яблочный, Медовый, Ореховый.

Весёлые народные гулянья проходили на Масленичной неделе. На улице пекли блины, наряжались, пели.

Были своеобразные свадебные обряды. Соблюдалась и особая свадебная традиция: молодожены всю масленичную неделю обходили родню, которая гуляла у них на свадьбе. Устраивали застолья».

Из воспоминаний Юлоськовой К.П. можно сделать вывод, что постепенно различия между людьми старой и православной веры сглаживались. И с годами уже никаких явных отличий не проявлялось. Если в более раннее время браки между молодыми разной веры были невозможны, то в 40-е и последующие годы этот факт во внимание не принимался, по крайней мере, в описываемом селе.

Как будто недавно было все это… Огороды с грядками сизой капусты, шумные стаи ворон, густой лесок из крапивы, лопуха и конского щавеля, бревнышки перехода. У забора, на груде досок петух хлопотливо хлопает крыльями, а под окном ветка бузины унизана воробьями живой серой гирляндой, они орут и качаются, спихивая друг дружку.

Теперь, лет двадцать пять спустя, видны только осколки этого заманчивого мира. Кажется, что только вороны да мы знаем прелести русской, вольной деревни, где бузина и черемуха, и разбитый серый забор.

Так почему же сейчас в наши дни исчезают с лица земли огромное количество деревень, где жили наши родители, дедушки и бабушки, деды и прадеды? Кто вернет нам земли наших предков? Кто даст нам исчерпывающие объяснения всему происходящему?

Согласно учебному пособию по краеведению и географии И.И. Курицына и В.Н. Юпатовой «География населения Пензенской области» мы видим, что с ростом больших городов, появлением новых городских поселений связано не только сокращение числа населенных пунктов, но и уменьшение численности сельского населения, изменение соотношения между различными по людности сёлами. Только с 1959 по 1989 годы число сельских поселений в нашей Пензенской области уменьшилось с 3250 до 1546. Сократилось не только число мелких (до 100 жителей) и средних (от 100 до 1000 человек), но и крупных сёл. Одновременно уменьшилась людность сельских населённых пунктов.

Процесс обезлюдивания деревень достаточно резко был выражен не только с 1959 по 1979 год, но и с 1979 по 1989 годы. Исключение составляют населенные пункты с числом жителей до 25 и от 25 до 50 человек. Если с 1959 по 1979 годы число деревень уменьшилось в 5,2 раза, то с 1979 по 1989 оно возросло в 1,4 раза. Число же сёл и деревень с населением от 51до 5000 жителей сократилось с 1959 по 1989 годы в среднем в 1,5 раза. Число более крупных сёл (свыше 5000 жителей) с 1959 по 1989 годы возросло с 6 до 8.

В 1959 году на долю мелких деревень приходилось 45,9 %, а в 1989 году – 40,8 % от общего числа сельских населенных пунктов. Удельный вес средних по числу жителей сел в области в 1959 году составлял 47,9 %, а в 1989г. –

51, 3 %, крупных – 6,8 и 7,8 % (по стране в целом крупные сёла составили около 5% от общей численности сельских поселений).

Таким образом, за рассматриваемый период несколько усилилось преобладание средних по людности сёл и деревень, из которых наибольший удельный вес (20,9 %) занимают населенные пункты с населением от 201 до 500 жителей.

Согласно архивным данным Пензенской области в документе от 7 июня 1950г «Об укрупнении мелких колхозов» сказано: «Укрупнение мелких колхозов в области проведено в основном в июле и начале августа текущего года. На 20 августа было укрупнено 1398 мелких колхозов в 535 крупных колхозов.

В ноябре- декабре дополнительно укрупнено 73 колхоза с объединением их в 26 колхозов. Таким образом, в текущем году по области укрупнен 1471 колхоз, из которых создан 561 укрупненный колхоз. Число колхозов по области с 1989, имевшихся на 1 января 1950 г., сократилось до 1079…

Объединение общественных земель колхозов в крупные массивы, а также людских ресурсов, техники, общественного скота, материальных ценностей значительно укрепило материально- техническую базу колхозов и открыло перед ними большие возможности для дальнейшего всестороннего развития общественного хозяйства…»

Сколько же еще было таких же деревень и сел, как Мокшан, - просто не сосчитать. Они канули в небытиё, оставив после себя только память да еще фруктовые сады, которые плодоносят до сих пор. И любой заезжий может побаловать себя душистым яблочком, ароматной грушей или спелой сливой. А еще, спустившись в овраг, освежить свое разгоряченное тело глотком студеной родниковой воды.

Никогда не понять городским всей прелести деревенской жизни. Когда, нелепо задрав на спину свои хвосты, прибегают в деревню коровы. Они стоят в холодке большого старого хлева, а вокруг летают оводы, и струи теплого молока тяжело падают в светлый жестяной подойник, образуя плотную пену. Когда на залитом солнцем краю луга, над самой рекой стоят белые гуси, вытянув свои длинные шеи. Тугие перья одно к другому так ладно пригнаны, будто гуси высечены из глыбы рафинада, солнечные лучи просвечивают перья, зарываясь в их глубине, точно так же, как они отсвечивают в куске сахара.

Как никому никогда не понять человека, которому хоть раз в жизни пришлось услышать пение живого соловья. В мае, когда на деревьях пробуждается новая жизнь, и гроздья бледно-розовых цветов залепляют каждую ветку, каждый сучок, поглощая пуховым объятиям все деревья, когда теплый ветерок теребит малую былинку, тогда всё точно застывает в неподвижности, покоряясь весеннему таинству. И когда уж совсем сходит ночь, а луна напрягается от синего света, и березы и река светлеют, и вместо воды видится одно большое белое поле, по которому не плыть бы, а босиком бежать – вдруг открываются соловьи, они быстро входят в охоту, хоть и далеко до рассвета. Соловьи кричат то громко и надсадно, то делаются тише, и становится от этого грустней, точно поют они где-то взаперти, и не поют, а старое вспоминают. Вот только тогда понимаешь ты, что любишь и эту реку, и березы, и всех людей на свете, и будешь жить ты вечно на этой земле, не погаснешь. Разве дано все это горожанину?

Да, может быть многого и не хватает сельскому жителю: театров, музеев, веселых шапито. И единственным развлечением остается телевизор. Да и современной молодежи порой бывает некуда пойти, кроме сельского клуба. Но я ни за что не променял бы одну свою сельскую жизнь на тысячи городских .

Но и сейчас, стоя на пороге нового времени, мы видим, как вымирает и наше село. Как молодые покидают родительский кров, возвращаясь только по праздникам или того реже. Старики потихоньку оставляют насиженные места: кого забирают дети, а кто уже никогда не вернется на нашу обетованную землю, уходя в миры иные. И не останутся ли от нашего села такие же вот воспоминания:

Я вернулся домой, а домой ли, не знаю:

От деревни моей не осталось следа.

И встречает меня лишь ворон птичья стая,

Да и в речке невкусная стала вода.

 

Очень старенький дом.

Полусгнившая крыша,

Пара окон разбитых мне в душу глядит,

А завалинку всю продырявили мыши,

И проводка обрывками ниток висит.

 

И не видно трубы – знать, развалена печка,

Да бурьяном с крапивою дом наш зарос.

И листвянка стоит поминальною свечкой,

Та листвянка, что маме из леса принёс.

 

А берёзка моя поднялась выше крыши,

Гладит нежно листвой серебристый висок.

Я робею войти и хочу вновь услышать

Этот голос родной:

- С возвращеньем, сынок! ( «Я вернулся домой…» Станислав Ватлин)

От отцов и дедов своих я унаследовал счастливую способность радоваться урожаю, летним погожим дням, переживать и испытывать самое простое и мирное на земле счастье. Никогда не отделю я себя от видимого, осязаемого, любимого мною мира – от полей и лесов, нас окружающих, от близких и родных людей, дышавших со мной одной грудью, одними глазами смотревших на мир.

И надо улыбаться, прошлому улыбаться. Хорошему, светлому. Счастье, если есть в прошлом хоть немногое светлое. Оно издалека бросает свет свой на раздвигающуюся впереди, еще не пройденную дорогу и дарит улыбкой. Как в пасмурный день солнце вдруг выбросит луч из тучи. Прошлое! Чудесная, светля страница… О, как надо беречь его, беречь это бесценное прошлое. И ярки, и дороги слова бессмертного поэта:

«Забирайте же с собою в путь, выходя из мягких юношеских лет в суровое, ожесточающее мужество, - забирайте с собою все человеческие движения. Не оставляйте их на дороге: не подымете потом…»

Пока живы мои бабушки и дедушки, их родственники, многое знающие о своих родителях и дедах, пока есть свидетельства прошлого, я думаю, важно приобщаться к этому прошлому…