Исторические факты::Коллективизация и раскулачивание::Дом артышской бабушки

                                  IX ВСЕРОССИЙСКИЙ КОНКУРС ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ РАБОТ СТАРШЕКЛАССНИКОВ «ЧЕЛОВЕК В ИСТОРИИ. РОССИЯ – ХХ ВЕК» 

ДОМ АРТЫШСКОЙ БАБУШКИ 

Автор: НИКОНОВА Ксения, ученица 11 класса МОУ гимназия № 3 г. Пензы 

Руководители:
АЛЕМАЙКИНА Валентина Дмитриевна, учитель истории средней школы с. Степановка, учредитель Пензенского общества "Мемориал"
АЛФЕРТЬЕВА Татьяна Яковлевна, председатель Пензенского общества «Мемориал»

Пенза, 2007

 У селиксенской мордвы существовал такой обычай: когда рождался ребёнок, послед мыли, заворачивали в чистую ткань, клали в старый дедов лапоть и закапывали в подполе под красным углом родного дома. Человек вырастал, но его связь с родным гнездом не убывала, - она была кровная.

Кажется, что такой обычай мог применяться в жизни очень давно, может быть, в средние века, таким нецивилизованным он кажется нам, рожденным в стерильных условиях роддома. Тем более странно было услышать от женщины из наших мест, еще не старой, хотя и пенсионерки, что при ее рождении был совершен такой же обряд. И дом ее предков для нее живой, родной, связь с ним невозможно разорвать.

Естественно, что после этих слов мне очень захотелось узнать об этом доме – частице истории прошлого века. Валентина Дмитриевна Алемайкина – так зовут эту необыкновенную женщину – рассказывала, а я слушала и записывала, иногда позволяя себе уточняющие вопросы. А потом у себя дома восстанавлила ее рассказ, пытаясь разобраться в таинствах открывшихся передо мной судеб.

 Алемайкина Валентина Дмитриевна  рассказывала, что родилась она на Успение в 1947 году в доме своей артышской бабушки. Мне нравится это название – артышской. Хотя это просто произнесенное в манере селиксенской мордвы слово «иртышской». Почему «иртышской»? Да просто потому, что прабабушка Валентины Дмитриевны жила в селе Селиксы на улице Иртыш, а все жители села произносили это слово Артыш.

Дом был светлый, окна смотрели на юг и восток. В этом доме жили хорошие, дорогие Валентине Дмитриевне люди.  Ей казалось, что этот дом существовал всегда, но однажды  ее крестная Лиза, нынешняя хозяйка дома, рассказала,  что родовое гнездо Валентины Дмитриевны было не здесь, не в этом доме, а рядом, на месте нынешнего сарая. Там был дом Саянкина Николая Андреевича – всего одна большая комната. Называли его Кукшен-атень куд (дом старика Кукшена).

Кукшен-атень и его жена Виська (ее звали Виська -  Долгова Василиса Васильевна) умерли рано, молодыми. Сыновей у них не было. Для старшей дочери Олды пустили в дом мужа – Козина Алёжа (Козин Алексей Павлович). Семья у него была большая, бедная, родители тоже рано умерли, так Козин Алёж оказался в армии - 8 лет служил.

Выходить замуж за солдата было позором. Раньше для крестьян нашего села тот,  кто в армии служил, не был в почёте. Но Кукшен-ате взял Алёжа в свой дом зятем.  Кулаки огромные, труженик, настоящий крестьянин.

Вскоре  Кукшен-ате умер, и три несовершеннолетние сестры Олды – Дарья, Софа и Ната  - остались у Алёжа на руках. С этих пор все Олду называли уважительно бабушкой, а Козина Алёжа, её мужа - дедушкой. Алёж сирот вырастил, потом замуж выдал: Софу - за сына из семьи Палькань, Дарью – за Миряева, а Нату за Долгова.  Многие ухаживали за Натой, а Алеж сказал: «Никому не выдам, только за Пуляк Тима (за Долгова).

Летом, когда все работали на поле, дом Козиных сгорел, и иконки сгорели. Говорили, что поджёг односельчанин. Погорельцам дали брёвна. Из них Козин Алёж и построил дом на нынешнем месте.

А ниже, в саду  был старый дом. Так вот его Алеж дал тёте Дарье, когда выдавал замуж за Миряева Семёна. Потом этот дом перенесли снизу из сада на нынешнее место – рядом с домом, в котором родилась Валентина Дмитриевна. Туда, где этот дом стоит и сейчас. И с тех  пор сельчане зовут этот дом домом Миряевых[1].

А тётя Проса – еще одна тетя Валентины - рассказала, что в этом доме до Миряевых жили Антошкъттне (по-русски сказали бы Антошкины). Но потом их переселили в красивое место, у воды - из Вяди речушка течёт. Туда из села переселили много народа – тех, кого собственниками называли. На новое место Антошкины и свой дом перевезли (разбирали по бревнам), и лошадь, и всё другое. Тогда тети Просы еще не было или она была младенцем, а в семью Антошкиных ее позже выдали замуж. Так она все и узнала.

 Когда Антошкины уехали, старый дом из сада, где  Козин Алёж поселил вышедшую замуж Дарью, разобрали и перенесли на освободившееся место. Потом Семена, мужа Дарьи, взяли на войну. 4-го декабря 1918 года в праздник  Введения во храм Богородицы Дарья получила похоронку на мужа, и в тот же день у неё родилась дочь Варя.  Какая уж тут радость?! Она осталась с трёхлетним сыном Ефимом и новорожденной дочкой Варей. Дедушка Алеж с бабушкой Олдой помогали ей.

А тут у Алдоне Митёк (Шишкин Дмитрий Петрович) умерла  жена. Он остался с тремя детьми. Стал ухаживать за Дарьей. Алеж и говорит: «Дарья, если Митёк к тебе перейдёт жить, соглашайся, мужик он неплохой, а дети скоро вырастут». Послушалась тётя Дарья, пустила в дом мужа. На лошади привёз дядя Митя детей (Марёк, Гриша и Анок) и своё добро. У тёти Дарьи двое детей, у дяди Мити трое и потом  родилось у них четверо общих: Проса, Полька, Наста и Ванька.

      Сколько-то Шишкины жили там, а потом сгорел дом. Купили они дом на Нижней улице, привели туда детей, а те убегают оттуда, прячутся, не хотят там  жить. Сегодня так, завтра так, - тётя Дарья замучилась с детьми.

      На месте нынешнего дома Шишкиных жили другие Кукшен, наверное, родственники старика Кукшена. Эти богатые Кукшены собрались куда-то  переехать, а дом продавали. Моя бабушка побежала: «Даре, Митёк, на Артыже продают дом». А дом  стоял на красивом месте, на возвышении, внизу – сад. Окна смотрят в сад. Все дети с радостью перебрались в тот дом. И с тех пор Шишкины живут на том месте.

      Дядя Митёк Шишкин не любил Ефима: неродной сын. И Ефим –крестный тети Просы - оставил село. И нет его, и нет. Никто не знает, где он. Пропал. А он, оказывается, работал в Магнитогорске на заводе. Потом вернулся в село.

      Когда началась война, собрали сельчан на собрание, говорят: «Родину надо защищать. У кого есть дети, будем помогать». А крёстный Ефим говорит: «Меня много обеспечивали?! Отец погиб на войне с белыми, а меня с 15 лет отправили по миру. Никому я не был нужен, никто мне не помогал». Собрание закончилось. Его тайно подозвали: «Миряев, иди-ка сюда». Дали то ли 5, то ли 6 лет тюрьмы. И отсидел их. Все военные годы.

      Отец тети Просы был на войне. Дом оставался без мужчины. В селе баловались, один озорник окно у Просы в доме сломал. А починить некому – отец на фронте погиб. А тут ночью стук в окно.  Мать Просы - к двери: «Кто тут?». И слышит: «Кума, не бойся, открой, это я, Ефим!». Мать не верит, боится,  давно уже о нём ничего не известно. Позвали Тима - деда, который спал уже. Открыли дверь, а за ней - крёстный Ефим. Грязный, вшивый, голодный.  Побежали за тётей Дарьей. Тут же баню затопили. Он вымылся, побрился,  дали ему одежду погибшего отца, а его бельё сожгли или закопали в землю, тетя Проса точно не помнит. Какое-то  время Ефим жил в доме Шишкиных.

      2

Крестная Валентины Дмитриевны родилась в том же доме, что и Валентина Дмитриевна. Это был новый дом Козиных Алёжа и Олды: старый-то их дом сгорел. В том старом доме у них родилась мать крестной Ольга (1909 год рождения), и ее сестры Куляказе (тетя Куле, Акулина, 1915 год рождения) и Таняказе (няня Таня, 1919 года рождения).  Когда дом Кукшен-ате сгорел, Козин Алёж построил новый – напротив, через улицу, примерно в 1920-21 году.  В том же году сложили в доме и печку, и голландку. Печник сказал: «Когда дом развалится, тогда и голландка». Почти так и получилось. Печка простояла более 80 лет, только в двухтысячном году ее заменили. Да и дом через год восстанавливал, можно сказать, поднимали заново.

Крестная Валентины Дмитриевны рассказывала, что у ее бабушки родилось много детей, но осталось только трое. И у ее матери – четверо умерли, осталась одна она. А родилась крестная не то в бане, не то в карде (хлеву), - кто как говорил.

      У них была большая баня,  весь Артыж парился.  Каждую неделю в субботу топили баню. Две большие кадки для горячей воды и кадка для холодной – три деревянных кадки. В печке чугун щёлока для мытья головы.

Мне казалось, что раньше не мылись, а только парились, обливались водой и уходили, но крестная Валентины Дмитриевны рассказала, что они и мылись, и обливались. Народа было много. У бани росла большая ива. Под эту иву на лужайку садились женщины, ждали очереди. В овражке под баней было небольшое озеро -   вода большая,  глубокая, Из бани выходили и прыгали в озеро, купались.

       Сначала парились мужчины, потом женщины. Бабушка Олда приходила и спрашивала: «Кто там в бане?». – «Мы, Олдакай (тётя Олда), мы!».  И она всегда говорила: «Давайте, давайте, не уходите, не попарившись! Все парьтесь!». 

      Топила бабушка Олда баню одна, но дрова и воду носили все. Весело было! Дружно жили!     

      Потом бани поставили Летелькать, Жалдыбать (уличные имена односельчан).  Бани ставили на берегу речки. Красивое  место! Летом соловьи поют. 

      Летом могли и в речке помыться, но баню топили и зимой, и летом.

      Летом  у Сампроулка обычно речка была запружена. Там было очень глубоко, утонуть можно. Особенно напротив Сёмы вода была глубокой, как какой-то омут. Туда ходили купаться.  Цеплялись за ветки ивы и купались. А потом там плотину прорвало. Был такой случай: перед глазами солнечный весенний день. Видно, как идёт вода, половодье началось. Вода даже выходит в сторону огородов. Сплошь вода по всей бахче. 

       Ещё одно яркое воспоминание Валиной крестной: она маленькая, на крылечке тётя Софа грызёт семечки. Дядя Митя (Шишкин Д.П.) на стульчике сидит, лапти плетёт: калт-калт!  «Эх, Лиза, вон твоя бабушка идёт! В руке палка!». Девочка не знает куда  бегжать, спрятаться. А дядя Митя напротив голландки сидит. Дверь у голландки большая. Девчушка туда шмыгнула, а он закрыл дверцу, стул свой поставил напротив дверцы, сел и опять стучит: калт-калт. Вошла бабушка и спросила, где девочка. Он отчетил, что  она не приходила. Бабушка удивилась: «Нигде ее нет, куда делась?!» И ушла. А девчушка выскочила из голландки и бегом – домой пришла раньше бабушки. А бабушка удивлялась: «Да ты где была?!».

Вот еще рассказы: тётя Софа грызёт семечки в платочек и несёт малышам. А они радуются: «Софаказе идёт! Софаказе идёт!». Пойдут встречать её. Тётя Софа разделит им семечки.      

              И еще: дети на полатях наряжали ветку елки разными тряпочками. Мать шила, всякие тряпочки оставались, и давала детям. Иногда ветку берёзы наряжали. А ещё у них было много кукол. Сами их и шили: полны полати кукол! И под елкой – обязательно  куклы.   

              В доме Козиных  Алёжа и Олды всегда жило много народу. У сестры Олды, тети Наты, и ее мужа Тимы дом был старый, как старый гриб: сгнил, согнулся, развалился, и семье жить было негде. Они с детьми  Борисом, Илькой и  Митей жили у Козиных (не помню сколько - наверное, год или два). Ната и Тима работали в лесу, заготовили бревна, невдалеке поставили сруб, и ушли жить в свой дом.

      Где помещалось столько народу? Где спали? На полатях, на печке, на полу постелят, на кровати – везде. Под кем-то циновка, ватола (домотканый половик), соломенный матрас, фуфайка.

      В передней большой стол. Бабушка сварит большущий чугун картошки, вывалит на стол. И миску щей поставит. И капусту. Все собираются и едят. Был самовар. Он стоял в середине стола. У всех было постоянное место. Тима-дедушка помню сидел вот у окна в конце стола. Не ругались, все помещались (всем места хватало).

      У крестной была коза, держали овец.. Бабушка из козьего молока варила кашу, накладывала ее в большую миску. Из шерсти валяли валенки:  били шерсть инструментом в задней избе, в передней готовили заготовку, в печке грели воду, в бочке замачивали заготовки, валяли, забивали колодки и потом в печке сушили.

        До войны жители села по вербовке уезжали в Ленинград кирпичи делать. Дома оставалась одна моя бабушка Олда. Дедушку раскулачили. За что? У него три дочери: Куле (Акулина), Олю (Ольга) и Тане (Таня). Значит, у него был только один участок  земли.  Жил в селе крестьянин  Крамов,  по прозвищу Пса. Он был ленивый, но у него сыновья, и, значит, много земли.  Дедушка вспашет свой пай. «Алёж-алякай (в уважительной форме: дядя), бери мои земли пополам». Алёж вспашет, дочерей посадит на лошадь, взборонуют земли. Зерно созреет, разделит пополам с Крамовым. А они пропьют, приходят к дедушке, говорят: «Алёж-алякай, голодные, есть нечего».  Опять накормит бедных.

      А в советское время Крамов раскулачивать начал,  и дедушку Алежа тоже. Из списков Селиксенского сельсовета, ГАПО:

 Козин Алексей Павлович. 50 лет, мордвин, грамотный, кулак, имел два собственных участка в количестве 60 десятин, церковный староста, эксплуататор. Лишён избирательных прав 15.09.1931 года. Имел 3-х постоянных работников, от 25 до 30 сезонных.

Дедушку Алежа арестовали, выслали из пределов Пензенского края в Казахстан. Бабушка Олда с няней спрятались в лесу у лесника. Потом дедушку освободили, потому что за него кто-то вступился, сделали документ-прошение.

        Из тюрьмы их двоих выпустили. А как доберёшься из Казахстана?! Денег нет. Дедушка  решил попросить деньги у начальников, мол, доберёмся до дома, вернём долг.  А его спутник боялся снова угодить в тюрьму. А Алеж снова стал уговаривать: «Пойдём. Посадят - так посадят, всё равно без денег не добраться до дома».

      Начальник дал денег. Дедушка вернулся домой. А местные власти стали говорить, что сбежал.

      Ещё до того, как деда сослать в Казахстан, дом назначили на продажу.

      Другой односельчанин -  Сумбаю Иван (Сумбаев Иван Яковлевич) в те времена вынужден был отделиться от своего отца, иначе и его бы раскулачили, как и его отца (Сумбаева Якова). Он встал на квартиру у своих соседей.

       Школа тогда в селе была закрыта: карантин, и там был лазарет. Многие умерли от тифа. Сумбаю Иван хоть был очень худой, кожа да кости, но остался живой. За 900 рублей он выкупил дом тестя - нашёл работу в Пазелках, нанялся лесником.

      А бабушка все пряталась. Дома (теперь юридически дом ей не принадлежал) жить было опасно.

       А вот еще такой случай: соседка перед иконками в углу зажгла свечку , и сама то ли уснула, то ли пошла стряпать в заднюю избу. Киот загорелся от свечки. Заметила пожар тогда, когда и шторка сгорела, и киот, даже иконка.

       Днём пришли два комсомольца искать богатство. В руках щупы, везде ищут: в доме, в подполе, вокруг дома, осталось только в погребе. Открыли погреб. Один спустился вниз, другой стоит у двери. У соседки в руках ребёнок. Смотрит, что они делают.  Видимо, она что-то спрятала. Положила ребёнка на лужайку, подбежала, схватила комсомольца за шею! Села на него и толкнула в погреб! Один убежал, а другого она сильно побила!  Схватила ребёнка, и домой! Закрылась на запор и ждёт, когда её арестовать придут. И никто не пришёл. Вот так соседка отомстила за своего тоже раскулаченного отца!  

      Когда дедушка Алеж вернулся, он отправился в Пазелки. Это было в 1937 году.

      Односельчане говорили: «Батькай, ты не показывайся, не оставят тебя в покое». Алеж поначалу терпел без работы, а потом не выдержал, сказал что пойдет наниматься на работу. И пошел. Его увидели и взяли. То есть арестовали. Больше его в селе не видели. В селе считали, что он вместе с  одиннадцатью другими в ту ночь арестованными был расстрелян недалеко от церкви, потом думали, что он снова попал в Казахстан и пропал там, а в 2003 году получили ответ из Сыктывкара (Сыктывкарская общественная организация «Мемориал»): «По Вашему двоюродному деду Алексею Павловичу Козину установлено следующее: он прибыл по этапу в Котлас 10 октября 1937 года, откуда был направлен в Локчимлаг, в его центральный ОЛП в посёлок Пезмог (сейчас – посёлок Аджером Корткеросского района).

В Пезмог он  прибыл 19 октября 1937 года. С 10 по 15 января 1938 года находился на лесозаготовках в лесоучастке Козобью. По-видимому, трудности этапирования и несколько дней тяжёлой работы в зимнем лесу окончательно подорвали здоровье уже немолодого Алексея Павловича. 16 января 1938 года он был переведён в лагучасток Шудог «на излечение» (В Шудоге находилась лагерная больница и инвалидный лагпункт). Через два месяца, 18 марта 1938 года Алексей Павлович умер. Похоронен он в Шудоге на лагерном кладбище. К сожалению, определить могилу невозможно». 

ПУТЕШЕСТВИЕ В ЛЕНИНГРАД

      Сначала по вербовке в Ленинград отца маленькой Даши не брали, потому что она была маленькая. Но отец раздобыл документы, что Даша с 1933 года, хотя она была с 1934-го, и получилось, что ее можно было взять с собой. Отец обрадовался, даже плясал.

      Дашина мать, отец, няня Таня, твоя мать тётя Варя, Тима-дедушка, его сыновья Борис, Илька, Митя, его жена Ната отправились в Ленинград.

      Приехали в Ленинград на кирпичный завод. На берегу Невы общежитие. Было непривычно, что летом там и ночью светло. Вечером милиционеры выгоняли людей от Невы. Дашина мать удивлялась, зачем их отгоняли, ведь было светло еще, а ей отвечали, что там светло до утра. Уходить домой надо.   

        Алдоне Иван тоже ездил в Ленинград. Жену Груню брал с собой. Груня вошла на станции в туалет. «Смотри-ка, это моя подруга здесь, мокша. Одета так же». Тук рукой, и та тук! Ой! Побежала к мужу, говорит: «Куда иду, и та женщина за мной идёт. Я говорю, и у неё губы шевелятся. На меня похожа». Она не видела раньше себя в зеркале.

            Однажды Дашина мама полоскала бельё в Неве. Вдруг увидела, что какие-то дети прыгают в речку и считают: фке, кафта, колма (один, два, три).  Она пришла к мужу и спросила: «Ванёк, здесь мокша живут?». А он ответил, что это были  финские дети, ведь недалеко от тех мест Финляндия.

      Всех семейных поместили в одном бараке, где для семей были отделены углы.   Девушки жили в других бараках в лесу. Недалеко был кирпичный завод, рядом речушка. Эта речка была небольшая, как наша Селикса, но впадала в Неву. Через Неву там был красивый мост. По воскресеньям родители брали Дашу в городской парк на отдых, и шли через тот мост.

      Рядом с общежитием был кирпичный завод. Мать в вагонетках возила кирпичи. Отец  работал у печи. В эти печи закладывали кирпичи, закрывали, закаливали (календасазь), потом выключали, грузили в баржи и отправляли.

      Женщины, у которых были маленькие дети, не работали. Даша сидела дома, но завод был недалеко, и она ходила туда, где мать работала.

      Она помнит, как отца брали на какую-то военную подготовку. Его не было с месяц,  Потом пришел и принёс ей мячик.

     Прошло немного времени – зиму прожили – началась война.

      В тот день Даша с матерью собрались в город. У переправы через Неву пароходы стоят. А люди слушают радио: «Война!». Народ замер под репродуктором. «Граждане! Началась война! Напала на нас Германия!». И Дашина мать никуда не поехала. Схватила ее, и назад домой. Отец был дома. Здесь шум, гам, плачут.

      И ночью стали мужчин забирать на войну. Подъезжает машина (открытые машины с сидениями), мужчины садятся, другая подъезжает. Дашина мать залезла в кузов, под скамейку, на которой сидели мужчины, спряталась (женщин не берут).

      На перессыльном - кабинеты, врачи проверяют мужчин, переодевают и - на войну. А Дашина мать говорит: «Ванёк, скажи: моего отца и тестя по линии НКВД взяли, они кулаки, лишенцы, дескать». А врач говорит: «Что твоя жена говорит, не отпускает Родину защищать?». Отец ответил: «Нет, я иду Родину защищать». Отца по спине шлёп-шлёп: «Вот молодец!». А тетя Даша думает, что если бы отказался, взяли бы в тюрьму, и он, может, остался бы жив в тюрьме, не погиб бы.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ЛЕНИНГРАДА

      Отец Даши с 1910 года, 31 год ему был. Красивое время в жизни человека!

      Когда ночью мужчин стали  грузить в машину, Даша не отпускала отца. Обняла его за шею и  не отпускала. Мать тянула ее, но девочка уцепилась за колесо машины и не отпускала, кричала. Отец вырвался и прыгнул в машину. Больше Даша отца не видела.

      Мужчин взяли на войну, женщин – рыть окопы. А детей хотели эвакуировать без родителей в Сибирь. Собрали их на вокзале, хотели везти не через Москву, а мимо Ладожского озера через Север на Восток.

      Но потом передумали. Отпустили с рытья окопов всех селиксенцев (женщин). Дашина мать сразу бросилась хлопотать, чтобы детей не отправляли одних, чтобы эвакуировали вместе с матерями, Так решили пензенские семьи отправить в сторону Томска или Омска. Погрузили в состав, и отправили, но не через Пензу, а через Рузаевку.

      Две недели ехали из Ленинграда. В Рузаевке вышли все селиксенцы. А как оттуда добраться до дома? Бездетные ушли пешком, а за женщинами с детьмя  потом пришёл паровоз, погрузили их и привезли на станцию Пенза-1. Выгрузили из вагона, а больше ничего Даша про дорогу не помнит: на чем приехали домой: возможно, пешком или на какой-нибудь машине.

  Но от дороги у нее  остались в памяти вот какие впечатления::

      - Стоит солдат, одна нога ампутирована, возвращается с войны. Сразу, с первого боя оторвало ногу мужчине. Идёт с войны на одной ноге. Спрашивает: «Что дети плачут?». – «Голодные», - отвечает Дашина мать. Спустил с плеча вещмешок, что было, отдал матери. «Нате, кормите детей».

      Среди селиксенских женщин Дашина мать была самая бойкая, она и хлопотала. У них и сейчас есть эвакуационный лист. На нее записаны все: Илька и Митя Долговы, Сергей Козин, - все там записаны как Сумбаевы.

      Поезд, где ехали эвакуированные раньше Даши с ее мамой  дети, разбомбили. Сгорели и вагоны, и дети в них. А Даша с матерью уехали в другом поезде, позже. Их поезд остановился, всех выгнали из поезда, все в лесу спрятались. Когда бомбёжка кончилась, ехавший впереди поезд до конца сгорел, освободили пути, снова погрузили их и поехали дальше. Две недели ехали из Ленинграда. Бомбили. Нельзя было двигаться вперед. Людей высаживали из вагонов, народ  по лесам прятался.

      У Ломной Поли  в дороге дочка тяжело заболела, наверное, простудилась. На какой-то станции Полю  высадили с дочкой в больницу, там девочка и умерла. Тётя Поля вернулась одна, без дочки.

      Тетя Даша хорошо помнит военные  и послевоенные годы.

      До войны колхоз их семье землю под овощи, под огороды не давал. Потому что – семья лишенцев.  Но когда началась война, и отец Дашин погиб, на имя Даши потом выделяли участок. Всем другим членам семьи не давали, потому что единоличники, а Даше  – да: отец на войне погиб.

      Помнит она в конце улицы Артыж на лужайке собрание. Собрались председатель, секретарь, депутаты. Колхозное собрание: огороды делят.: Иван Иванович Крюков: «Девочке надо дать огород (10 соток): отец на войне погиб». И утвердили, только сказали, что надо в колхозе работать.

      И Даша смалолетства в колхозе работала. Как другим членам колхоза, так и ей. И в их окно бригадир стучал: «Олякай, норму делить!». Тогда норму давали на прополку, жать – норма, картошку копать – норма, все колхозные дела по норме.

      Сено косить мужчины и женщины собирались, а Даша -  сено собирать ходила  на Лей лугав (так называется низина по реке Отвель). До Посёлка (так до сих пор в селе называют Васильевку) простирался луг. Косили на сено. Копёшки ставили.

      На южной стороне села за улицей Капказ тоже работали. Утром  женщины с граблями, мужчины с косами, вилами, шли артелями сено собирать. На граблях были мешочки с едой повешены.

      Туда шли - пели. И возвращались – пели.  

      В обед роса высыхала, начинали сено собирать. На обед садились в кружок. Доставали лепёшки, молоко, огурцы, вареную картошку, яйца, лук – у кого что было, и вместе ели. И брагу с собой брали, и квас, и чёрную соль (по-особому приготовленная соль). Тетя Даша говорила, что она не ела чёрную соль, ей казалось, что она мышами пахла.

Артыжские родственники жили очень дружно. Поворчат немного друг на друга, опять мирятся. Каждой осенью все вместе копали картошку у тёти Наташи: она всё болела, дыхания не хватало, у неё астма была.

Осенью в печке пекли тыкву. Доставали на стол тыкву, картошку, огурцы. Из погреба бабушка вынимала большую миску капусты. С картошкой ели.

За хлебом ходили в Пензу. Пешком. В лаптях. Целый день в очереди стояли. Получив хлеб, возвращались, если же хлеба не раздобывали, оставались на второй день. Поход за хлебом, мог длиться два или три дня. У кого был паспорт, без очереди получали хлеб, а сельчанам было обидно: хлеб не дают. Дашина мать однажды подняла крик: «У меня пачпорт есть!». – «Иди сюда!». Дали ей хлеб, а паспорта нет. «Где паспорт-то?». – «Сейчас найду!». На стол кечказ пацянц (маленький мешочек, в котором были нитки, иголка, пуговицы, носили на поясе) - вот! На смех подняли. Она: «Какой паспорт?! Я умру сейчас голодная!». Вырвала она у них этот хлеб! Съели они тут же этот хлеб!

Это было очень давно, а Валентина Дмитриевна переживает рассказы своих старших родственников и односельчан так, будто бы это только что. Она улыбается их давним словам, переживает волнуется за них. Она живет в той жизни, где остались ее бабушки и дедушки, ее тетушки – в своем родовом гнезде. Она видит, что в их доме – праздник.  Сидят на скамейке в передней избе артыжская бабушка, Софаказе, Натаказе, Куляказе, еще одна бабушка Дарья, тётя Оля (Оцяказе), тётя Таня (Таняказе). Разговаривают между собой тихо. Все любят друг друга. Мир. Тишина. Покой.

Валентине Дмитриевне кажется, что дорогие ей люди похожи на персонажей «Троицы» Рублёва. А мне становится покойно рядом с ней, няней моей сестры, которая говорит нам: «Пусть после меня останется огонёк в доме».

Пусть подольше горит в ее доме огонек.



[1] Фотография дома Миряевых. 2006 год

Рассказывает тётя Проса  - Терёшкина Прасковья Дмитриевна, 1926 года рождения.